Бог безвременья полностью

Я не поняла, что она сказала в ответ, но уловила глагол «продать» и, когда она подняла коробку с гребнями, догадалась. Проводя все свое время за рисованием, она забыла о том, что должна продавать свои гребни. Конечно, она не работала на себя, подумала я, злясь на собственную глупость: она не принесла в конце дня выручки хозяину и была избита. Я подняла подол платья, залитый пятнами крови: ее ступни и лодыжки были покрыты красными ранами от ударов плетью. Мне понадобилось время, чтобы собраться. Меня тошнило от ярости на того, кто так с ней поступил, и на себя за свою беспечность и наивность.

Халла была взволнована намного меньше меня. Она спрыгнула с мешков с рисом, взяла меня за руку и потянула с обычной сияющей улыбкой на лице. Она помахала мне, предлагая идти. Но я не сдалась.

– Хочу, – сказала я ей по-арабски, указывая на гребни. – Сколько они стоят?

– Два цента, – ответила она с надеждой.

– Дай мне двенадцать, – попросила я. У нее в коробке было где-то на три или четыре гребня больше.

Она со смехом отдала мне гребни, я спрятала их в отделение мольберта, а потом мы вместе отправились искать достойный предмет для рисования, и всю дорогу Халла напевала и подпрыгивала.

После этого наш распорядок дня какое-то время ничто не нарушало. По утрам я покупала у нее гребни, каждый день разное количество, чтобы никто не догадался, но достаточное, чтобы считать дневную норму выполненной, а потом мы отправлялись в путь. Я отдала ей мольберт, а сама клала холст на деревянную доску на коленях. Мы поделили кисти и вместе пользовались красками. В конце дня Халла отдавала мне свои картины, хотя я предлагала ей взять их домой и показать семье. Когда картин накапливалось много, мы раскладывали их на продажу. Первую картину Халлы, в которой она достигла уже некоторой степени мастерства, купила возле дворца короля Фарука европейская пара за пять долларов – Халла никогда не держала в руках такую сумму денег.

Я выступала посредником при продаже, и, увидев деньги, Халла удивилась так, будто ей на ладонь положили живую жабу, а не купюры. Она широко раскрыла глаза и изумленно рассмеялась.

– Это мне? – недоверчиво спросила она. – Это мое?

– Твое, – отвечала я на ее вопрос, который она повторила много раз.

– Они заплатили эти деньги за мою картину?

– Да, именно так. Теперь ты профессиональный художник.

Она смотрела на деньги в немом изумлении, но потом пришла в себя.

– Можно они полежат у тебя? – спросила она, отдавая деньги обратно. – В надежном месте?

Я удивилась, но потом вспомнила синяк под глазом и отметины на ее ногах.

– Конечно, – согласилась я, забирая у нее деньги. – Просто скажи, когда они тебе понадобятся.

На следующей неделе она пришла с еще одним синяком под глазом. Когда я спросила, что случилось, она только пожала плечами и сменила тему. На следующей неделе мы продали еще одну ее картину за три доллара, и я прибавила новую выручку к старой.

– На деньги, которые я получаю, – сказала она однажды, когда мы сидели на мосту Стэнли и рисовали море, – я отправлюсь туда, откуда ты родом.

– Откуда я родом?

– За море, – махнула она рукой. – Где все богаты. Я не знаю, как называется эта страна, но я туда поеду. Ты ведь туда когда-нибудь вернешься? Можешь взять меня с собой?

– Я приехала из страны под названием Франция. Ты права, это за морем, но там не все богаты. Там тоже много бедняков, но им не по карману приехать сюда, поэтому вы их не видите.

– Неважно. Я все равно поеду туда. Лучше там, чем здесь.

– Почему? – спросила я ее.

– Много причин. Там рисуют. А здесь рисуешь только ты.

– Ну, ты тоже уже рисуешь. Зачем отправляться за море, чтобы заниматься тем, что ты уже и так делаешь? Почему бы не быть художником здесь?

Она покачала головой.

– Такие, как я, здесь не могут быть художниками. Такие, как я, только продают расчески или торгуют в лавках, или попрошайничают, или еще хуже. Я хочу уехать. Мне здесь плохо.

Я знала, что в Египте должны быть художники и люди других творческих профессий, писатели и поэты, но ничего не слышала о классовых правилах, о которых она, видимо, говорила. Могла ли она стать художницей здесь, в Александрии? Я не знала.

– Сколько нужно денег, чтобы уехать? – спросила она, прерывая мои мысли.

– Я не знаю. Это не так-то просто.

– Почему?

– Ну, во-первых, ты еще маленькая.

– Нет, – сказала она, повернувшись ко мне и убеждённо покачав головой. – Я не маленькая. Мне тринадцать лет.

Я засмеялась.

– Ну, в Европе это еще очень мало.

– Я не поеду в Европу. Я поеду во Францию, откуда ты родом.

– Извини, я не объяснила. Франция находится в Европе. Это ее часть, и в Европе правил, пожалуй, больше, чем здесь, по крайней мере, когда речь идет о детях. Например, тебе нельзя работать, пока тебе не исполнится шестнадцать лет. Ты слишком мала, чтобы ехать одной или жить одной. Нужно, чтобы тебя удочерили.

– Что это значит – удочерили?

– Семья должна позволить тебе жить с ними как дочери.

– А ты? Ты не можешь удочерить меня?

Я чуть не задохнулась.