– Халла! Халла! – кричала я в исступлении, хватая мужчин за плечи, пытаясь разглядеть за ними лежащую на дороге Халлу –
Я пошла за ними – безудержно рыдающая незнакомая женщина из чужой страны, на которую никто не обращал внимания. Они внесли ее через открытую дверь в гостиную, мягко освещенную будуарными лампами со стеклярусом, отбрасывавшими мерцающий свет из углов. Мужчины уложили Халлу на диван, обитый потертым зеленым бархатом, и один из них осторожно наклонил ее голову набок, чтобы осмотреть широкую кровавую трещину в ее черепе, из которой кровь, как из крана, лилась на обивку и пол. Другие девочки с широко раскрытыми глазами столпились вокруг, а подруга, та самая, что звала ее, села рядом с ней на пол, сжимая ей руку и причитая.
Я застыла в дверях, утирая слезы сжатыми кулаками, мне хотелось кинуться вперед, но отчаяние и смятение парализовали меня, я надеялась, что вот-вот появится врач и вылечит ее, хотя по обилию крови, тому, как обвисли веки и как едва шевелилась ее грудь, испуская последний слабый вздох, было ясно, что, даже если врач и придет, ее уже не спасти.
Кто-то из мужчин осмотрел Халлу, поднимая ей веки и изучая ее зрачки и трещину в черепе, но в их заботе сквозило странное равнодушие. Казалось, им было неловко находиться в этом помещении. Откуда-то из темноты недр дома появилась крупная женщина в чадре, и все мужчины вышли, кроме одного. Оставшийся говорил с ней таким тоном, как будто Халла находилась под ее опекой, но, когда через минуту из темноты, спотыкаясь, вышел светловолосый солдат, с недоумением оглядываясь по сторонам и пытаясь засунуть руку в рукав куртки, этот последний оставшийся мужчина повернулся и с брезгливым видом тоже вышел.
Крупная женщина подошла к Халле и посмотрела на нее без малейшего сочувствия во взгляде – так глядят на сломанный зонт. Казалось, кровь на кушетке огорчает ее больше.
К солдату присоединился другой, в тусклом свете он с трудом пытался застегнуть пряжку ремня. Я уставилась на мужчин с немым тупым непониманием, как будто в комнате оказались два зверя из зоопарка, и, увидев мой непонимающий взгляд, они смутились, вытащили из кармана деньги, положили их на боковой столик и проскользнули в дверь мимо меня.
Я оглядела комнату, не в силах осознать правду до конца – ужас был слишком велик, это осознание погрузило бы меня в пучину безумного отчаяния, которое моей душе было не вместить. Эти девчушки, стоявшие испуганными кучками по комнате и сгрудившиеся вокруг дивана, все без хиджабов, на них были короткие туники, из-под которых были видны худые голые ноги. Они не были сиротами, или – не только сиротами. Это был не приют. Я не могла произнести название этого места или сказать, кем оно сделало их. Кем оно сделало Халлу.
Мимо меня в комнату протолкнулось несколько женщин с улицы, им было, видимо, проще, чем мужьям, заставить себя войти в дом с дурной репутацией и позаботиться о пострадавшем ребенке. Если бы я могла хотя бы сдвинуться с места, то побежала бы к Халле, встала бы на колени перед нею и умоляла ее жить, но я ничего не могла. Меня так сильно трясло, что сделай я шаг вперед, то упала бы в ту же секунду, потеряв сознание. Я стояла как вкопанная, оглохнув и ослепнув от обрушившейся на меня болезненной правды. Она не должна была оказаться на этой дороге. Мы могли бы давно быть далеко отсюда. Я могла забрать ее с собой. День за днем я слушала, как она говорит о своем отчаянном желании уехать. День за днем отвечала ей «нет». День за днем заставляла ее жить этой жизнью и обрекла на эту смерть.
В голове у меня промелькнула мысль: а что, если я зайду в комнату, возьму ее на руки, унесу в безлюдную пустыню, похороню ее там и буду ждать? Я все еще могу удочерить ее, надо было сделать это с самого начала. Мы все еще можем поехать во Францию. Она сможет жить, но только жить вечно. Все или ничего. Слишком много или слишком мало, третьего не дано.
– Прости меня, – услышала я свой стон. – Прости меня, Халла. Прости меня. О господи, прости меня.
Убогость и постыдность этой комнаты сводили меня с ума. Я чувствовала, что еще немного, и я взорвусь изнутри, провалюсь в дикое буйное безумие. Я не попрощалась. Я даже не взглянула на нее в последний раз. Собрав оставшиеся силы, я повернулась и на дрожащих ногах неуверенно вышла за дверь. На улице я упала, и меня вырвало. Не помню как, спотыкаясь, я добралась до пансиона.
Я покинула Александрию на первом же пароходе.
Я унесла память о Халле, как прах, в склеп собственного стыда. Я искала тишины и покоя в их чистейшем, самом жестоком проявлении – искала место, где могла бы похоронить нас обеих, – и когда нашла его в пустынных просторах Лозера, то надолго осталась там, в преисподней, созданной мной самой.
