Пару секунд они играют в гляделки, а затем Генри усмехается и говорит:
– Что ж, пойду выполнять, – и направляется в маленькую нишу, которую занимает кухня. Проходя мимо Мэй, он подмигивает нам. – Никогда не даст мне выйти сухим из воды.
– Но ты все равно не прекращаешь своих попыток, – легко парирует Мэй, не переставая улыбаться нам.
Старая пара похожа на довольных и веселых актеров, слаженно исполняющих свои роли в хорошо отрепетированном водевиле. Я никогда не видела, чтобы два человека получали больше удовольствия, поддразнивая друг друга.
– Давайте-ка я уберу весь этот хлам со стола, чтобы было куда вас усадить, – говорит Мэй, приглашая нас к столу. Она хватает кипу вещей и вываливает их на полку большого буфета, стоящего у стены. На буфете стоит баллончик WD-40, при виде которого у меня на мгновение останавливается сердце. Генри возится на кухне в шкафах, открывая и закрывая их дверцы.
– Мэй, – окликает он, – где может быть зефир? – Он открывает крышки и заглядывает внутрь каждой из полудюжины керамических баночек на кухонной стойке. – …и куда запропастились пакетики какао?
–
Она машет руками, отгоняя Генри, и он усаживается с нами за стол и бросает на Лео озорной взгляд.
– Каждый раз срабатывает, – шепчет он.
– Я все слышу, – кричит Мэй.
Эмерсоны уговаривают нас остаться на ужин. В притворной застенчивости я делаю вид, что мне неловко, но принимаю приглашение. На самом деле я несказанно рада. Только об этом и мечтала. Мне не хочется даже думать о том, как мы подъезжаем по темной, усыпанной гравием аллее к дому, и дом смотрит на нас сверху вниз своими окнами, блестящими, как глаза толстого паука, затаившегося в паутине в ожидании момента, когда дернется ее нить и он набросится на свою добычу. Я совсем не хочу возвращаться домой.
На ужин нас угощают пиццей пепперони из морозилки, овощной смесью из банки и каждому достается по три оливки. Лео, волнуясь, глядит на темный оливковый сок, опасаясь, что тот размочит хрустящую корочку пиццы, пока Генри не отвлекает его, махнув в его сторону мизинцем с короной из оливки.
– Ты плохо на него влияешь, Генри, – шутливо упрекает Мэй мужа. – За один вечер ты превратишь этого очень хорошо воспитанного мальчика в неисправимого хулигана.
Генри отмахивается от нее мизинцем с нацепленной на него оливкой.
После ужина подают домашний яблочный пирог с начинкой из кондитерской крошки, а затем мистер Эмерсон приносит старую деревянную горку для шариков, которую он сам давным-давно соорудил для своих детей. Он показывает Лео, как запускать шарики. Они с Мэй, кажется, рады нам, и мы задерживаемся дольше положенного.
В доме очень уютно – изнутри его стены обиты деревянной доской и украшены резными раскрашенными уточками и вышивкой, в гостиной стоит маленький телевизор с комнатной антенной, по которому аудитории из двух старых кресел показывают «Колесо фортуны», – и возникает ощущение полной безопасности и покоя, которое я не испытывала очень давно. В этом теплом старом фермерском доме невозможно представить, что в этом мире есть место для таких, как я. Все ужасное и разрушительное существует только в безобидной форме десятиминутного ролика в вечерних новостях и не выходит за пределы маленького, прерываемого помехами изображения на экране старенького телевизора.
Я смотрю на Лео. Он увлеченно хлопает в ладоши и смеется, глядя на то, как шарики стремительно несутся по горке. Когда они вылетают из желоба внизу, он подхватывает их и кладет обратно, подпрыгивая на месте, и кричит: «Быстрее! Быстрее! Быстрее!!!» Мистер Эмерсон, грузно примостившийся на полу рядом с ним, помогает ловить вылетевшие шарики и посмеивается над восторгом Лео. Миссис Эмерсон отпивает маленькими глотками кофе без кофеина и улыбается, наблюдая за весельем. Время от времени она довольно вздыхает.
Невольно на этот час с хвостиком я погружаюсь в туман тоски, такой густой, что мне из него не выбраться. Я тоскую по ребенку, да, такому ребенку, как Лео. Когда он поворачивается ко мне и смеется, когда стоит рядом, пьет воду из стакана, проливая ее мне на брюки, когда подпрыгивает и обеспокоенно смотрит на меня, и мы бежим в туалет, я почти чувствую, что у меня есть ребенок, что Лео мой сын.
Мысль о Кэтрин, настоящей матери Лео, мелькает у меня в голове. Она наверняка уже добралась до реабилитационного центра. Я представляю, как она тихо сидит на незнакомой кровати в незнакомой комнате. Незнакомые люди толпятся в коридорах и сидят справа и слева от нее за завтраком. Интересно, она уже испытывает неприятные ощущения? Наверное, еще слишком рано. Когда ей станет больно, подумает ли она о Лео – своем сыне? Укрепит ли ее силы мысль о нем? Я надеюсь, что да. Надеюсь, что, несмотря на горе или иррациональную обиду, она любит его и хочет ему добра. Я больше всего на свете хочу Лео добра.
– Какой милый, счастливый ребенок, – вздыхает миссис Эмерсон.
– Да.
