Как только мы сворачиваем на длинную темную аллею, ведущую к дому, я физически ощущаю яму, вырытую мною в лесу. Я могу указать, где она находится, с точностью, бросающей вызов логике. Это пустота, ничто, отсутствие чего бы то ни было, но все же я чувствую ее присутствие чуть ли не сильнее своего собственного. Она зовет меня. Она плачет. «Пора, Вано? – тихо спрашиваю я. – Сейчас?»
Конечно, сейчас. Конечно, именно сейчас, когда со мной Лео, именно сейчас настанет момент, когда повернутся зубцы замка, дверь откроется и я, наконец, стану свободна. Но этот момент, это время должно продлиться дольше, чем день, верно? Моему времени, моей судьбе, моему концу придется подождать, пока я не верну Лео его матери. Пожалуйста, умоляю, моя яма в лесу, моя дверь, подожди меня.
В доме все именно так, как я боялась, – темно, холодно, предательски тихо. Когда мы подъезжаем к нему, разбитая фара мигает и гаснет, и мрак сгущается еще плотнее.
Лео свернулся калачиком на пассажирском сиденье и спит в неудобной позе, прислонившись головой к двери. Лучше бы он бодрствовал, пока не окажется целым и невредимым в своей кроватке за запертой дверью в спальню, а я буду далеко в своей комнате. Я опасна. В сарае я ела очень поспешно, хотя достаточно. Сейчас я не чувствую голода, но не знаю, имеет ли это теперь значение. Мой голод необъясним. Внутри меня сломался какой-то счетчик, датчик или износилась прокладка. Бак заполнен бензином, но сигнальная лампочка продолжает мигать.
Однако почти невозможно помешать ребенку заснуть. Лео не просыпается, поэтому я выношу его из машины в дом и поднимаюсь по лестнице в его комнату. Его кашель эхом разносится в тишине. Я кладу его на кровать и натягиваю пижаму на его тяжелые, податливые руки и ноги. Он очень теплый, судя по горячему лбу, у него начинает подниматься температура. Пытаюсь разбудить его, чтобы дать ему еще лекарства, но у меня ничего не выходит. Я всегда считала, что лучшее из лекарств – это сон, поэтому накрываю его одеялом и запираюсь в своей комнате.
В моих руках гремит стеклянный колпак керосиновой лампы, пока я вожусь с ручкой двери спальни. Я не знаю, что делать. Я боюсь идти спать. Боюсь того, что может случиться. Я могу убить его. Могу высосать его до дна, как Дору, а потом лечь и заснуть, и проспать до утра, не понимая, что натворила. Но я не могу не спать целую неделю.
А если пойти копать? После каждого похода к яме я спала, не просыпаясь. Если выйду и немного поработаю, чего так отчаянно хочет мое тело, добьюсь ли я такого же результата? Смогу ли не вставать и не бродить ночью? Все равно ничего лучше мне не придумать.
Я встаю и торопливо одеваюсь. Перед дверью Лео я останавливаюсь, чтобы прислушаться и убедиться, что он спокойно спит и что я ему не понадоблюсь. Бедный мальчик, мать в реабилитационном центре, брат умер, отец неизвестно где, а нянька украдкой сбегает копать себе могилу при лунном свете. Дитя, ах дитя, в какой мир ты попало? Почему мы не можем решать сами, как, где и с кем приходить в этот мир?
Беру фонарь со стола на кухне и лопату у стены за входной дверью. Я миную лужайку и вхожу в гущу деревьев, надо мною светит луна, ее лицо глядит вниз с нежным сочувствием, как будто она пришла в театр и наблюдает как зритель, за вновь и вновь разворачивающимися в крошечном мире маленькими комедиями и трагедиями. Ты знаешь, чем все это закончится, Луна? Ты видела это раньше? Не оттого ли на твоем бледном, словно от света киноэкрана, лице застыло выражение смирения?
Я отчетливо чувствую притяжение. Меня откровенно влечет к яме. Я ловлю себя на том, что подскакиваю, несусь как лист, подгоняемый ветром, и говорю себе, что мне нужно спешить – нельзя оставлять Лео одного слишком долго, – но дело не в этом. Я не могу ждать, вот и все. Мне срочно нужно увидеть ее, воссоединиться с нею, спуститься и глубоко вдавить пальцы в мягкие, холодные крупинки земли, почувствовать их щекой.
Выдыхая на холоде облачка белого пара, я подбегаю к краю своей ямы. Лопата выскальзывает из моих рук, я принимаюсь опять откидывать ветви, и тут мой взгляд останавливается на чем-то, чего я раньше не замечала. Сверху на куче земли, выброшенной из ямы, стоит, отражая призрачный лунный свет, маленькая прямоугольная серая плита, которой раньше было не видно из-за толстого слоя снега.
Мое сердце подскакивает в груди – это надгробие моего отца. Оно было здесь все это время. Оно было здесь тогда, когда мы с Маккормик стояли в полутора метрах от него и разговаривали о взломе кладбища. Знала ли она, что украли? Заметила ли она камень? Я падаю на землю рядом с ним, беру его в руки и прижимаю к себе, смеясь и рыдая, как сумасшедшая.
