Бог безвременья полностью

– Макс, наверное, в твоей сумке. Не плачь, мы найдем его.

– Нет! – вопит он, не открывая глаз. – Я не могу его найти!

Я беру Лео на руки и несу в его комнату. Это нелегко. Он болен и находится в состоянии полусна. Он всю дорогу извивается у меня на руках, беспокойно брыкается и зовет Макса.

Когда мы доходим до его комнаты, я пытаюсь уложить его в кровать, но он не ложится. Он безутешно сидит на кровати с открытым ртом и безвольно сложенными на коленях руками.

– Где Макс?

Его глаза закрыты, а голос странно спокоен, как будто он не спрашивал об этом уже раз пять. Я стою перед стенным шкафом на четвереньках и ищу на темном полу его сумку с вещами.

– Мам? – не просыпаясь и не открывая глаз, Лео поворачивается в мою сторону. – Мама? – повторяет он.

Я не знаю, что отвечать.

– Лео, это я, мисс Колетт. Твоя учительница. Ты остался у меня, помнишь?

– Мам? – снова зовет он. – Мам!

Я наконец сдаюсь.

– Что такое, Лео?

– Где Макс?

– Я ищу его, мой милый. Ищу.

Нахожу сумку, расстегиваю и принимаюсь лихорадочно рыться в ее содержимом.

– Мне не найти его, мам. Поможешь мне найти его?

От этой фразы мороз пробегает у меня по коже. Я останавливаюсь и задумываюсь об истории, которую мне рассказала Кэтрин. Жарким летним днем Лео и Макс играют в прятки. Я выбрасываю эту мысль из головы и продолжаю поиски.

Мои пальцы перебирают вещи: джинсы, мягкую фланелевую рубашку, пару маленьких носков, сложенных вместе. Я добираюсь до дна сумки, но продолжаю искать, моля всех богов и духов, существующих в этой вселенной: дайте мне неожиданно нащупать пальцами комковатый мех жирафа, мы ведь ищем жирафа. Мы ищем Макса, игрушечного жирафа Лео, а не Макса, его умершего младшего брата. Не может быть, чтобы маленького мальчика так безжалостно мучили кошмары, заставляя его ночь за ночью заново переживать чудовищную давнюю игру в прятки.

– Мам?

Я не могу найти Макса. Его здесь нет. Я вытряхиваю сумку на пол и снова начинаю перебирать вещи, одну за другой. Позади меня слышится голос Лео, глухой и безжизненный.

– Где Макс, мам? Помоги мне его найти!

– Я пытаюсь, Лео. Я стараюсь.

– Я не могу его найти, – плача от отчаяния, говорит он.

Я хватаю кипу одежды и от безысходности бросаю ее. Ботинок с глухим стуком ударяется о деревянную панель задней стенки шкафа.

Макса здесь нет. Ни брата, ни жирафа. Я ничего не могу исправить. Как никогда не могла ничего исправить. Внезапно меня захлестывает лавиной безумной неистовой ненависти: бесчисленные, мелкие накопившиеся обиды и злость на жестокость мира, мое бессилие перед нею вырываются вдруг на свободу, собираются в один громадный вал и обрушиваются на меня, быстро и сокрушительно. Я ненавижу все это. Я уничтожила бы все камни, все деревья, все восходы и закаты солнца, если бы только могла. Лучше вообще ничего, чем вся эта боль.

Я зарываюсь лицом в кучу одежды, орошая ее слезами ярости. Затем в тишине раздается звук, высокий, внезапный и пугающий, как вой урагана. Секунду мне кажется, что это пожарная сигнализация, но это Лео. Он кричит.

– Я… не могу… найти… Ма-а-а-а-акса!

Крик переходит в глубокий кашель, мучительный и болезненный, и вдруг мне приходит в голову, что я веду себя, как и все остальные взрослые в жизни Лео: плачу в шкафу, поглощенная своими личными заботами, в то время как Лео в одиночестве борется со своей болью и болезнью.

Я иду к нему. Он сполз с кровати и сидит, согнувшись, рядом с ней, все еще не открывая глаз, то кашляя, то плача, уткнувшись носом в край матраца. Я сажусь рядом с ним, беру его на колени и обнимаю. Он сопротивляется, но я не отпускаю его. Я не могу перестать плакать и больше не пытаюсь этого сделать. Почему мы всегда пытаемся сдерживать слезы?

Лео снова кашляет, чуть ли не задыхаясь, его легкие напрягаются. Его глаза закатываются, тело складывается пополам, застыв без движения.

– Лео, дыши! Дыши, Лео!

Слюна стекает изо рта в сложенные чашечкой руки, которые он прижимает в панике ко рту.

– Дыши, Лео!

Я шарю по крышке комода в поисках ингалятора, нахожу его, подношу к его рту и дважды медленно нажимаю. Я вижу, что его грудь наполняется воздухом, как воздушный шарик. На секунду его руки и ноги безжизненно повисают на мне, но затем он снова начинает тихонько плакать.

– Лео, – спрашиваю я, – хочешь, съездим к тебе домой и заберем жирафа?

Я не знаю, слышит ли он меня. Не знаю, поможет ли это, но я в отчаянии. Я не могу вернуть ему его брата, но, если мы съездим к нему домой за мягкой игрушкой и он успокоится, я с радостью потрачу на это пятнадцать минут. Его ресницы дрожат, и он кивает.

– Да? Хочешь забрать жирафа из дома?

Он кивает.

– Да, – тихо шепчет он в ответ.