Бог безвременья полностью

Пироска подошла к огню, у которого я продолжала растирать все еще неподвижное тельце, завернутое в пеленки из моих юбок. Напротив меня сидел Вано и молча наблюдал. Его волосы были мокрыми, будто он только что вылез из реки. Пот ручьями стекал по его лбу и шее. Они с Пироской обменялись взглядами, без слов понимая друг друга. Пироска протянула руки, я передала ей сверток с ребенком и наконец разрыдалась.

Эру накладывал последние швы.

– Твой ребенок, Эру, – произнесла я, отводя взгляд от истерзанного тела девушки, – он, к сожалению, так и не закричал. И мне кажется, что он даже не пошевельнулся.

– Ребенок не мой, Аня. Ты ведь знаешь, это невозможно. Ребенка ей сделал тот, от кого у нее все тело в синяках. Думаю, его ты и видела у реки. Он пытался выследить меня. Больше он не будет никого выслеживать.

Я молчала, пораженная его словами. Все это время он знал или хотя бы подозревал, что за человек это был.

Эру завязал на нитке узелок, наклонился и зубами оторвал ее.

– Но этот ребенок будет моим, – сказал он, прикрывая одеялом голые ноги девушки и нежно его приглаживая. – Так же, как она принадлежит мне, а я ей.

Перед огнем Пироска размотала пеленки и вымыла младенца – девочку. Она запеленала ее в свежую ткань и капнула ей в рот еще какой-то настойки, а затем села и принялась изо всех сил растирать детское тельце, нашептывая новорожденной что-то на ухо. Эру встал рядом с ними.

– Она жива, – сказала ему Пироска, – но едва-едва. – Она пальцами показала насколько. – Совсем чуть-чуть. Ей было очень тяжело. Она чувствует, что долго не протянет.

Она положила младенца на руки Эру, и он посмотрел на искривленное, еле дышащее личико.

– Я схожу за овечьим молоком? – предложила Пироска.

– Нет, – ответил Эру. – На это нет времени. И нужды.

– Что ты хочешь сказать? – спросила я.

– Ночью мы похороним этого ребенка, – сказал он, глядя на меня, и я поняла, что все смотрят на меня: и Пироска, и Вано, и Эру.

– Что ты хочешь сказать? – повторила я. – Она может выжить. Если Пироска накормит ее, она…

Я повернулась к Пироске, она ответила на мой взгляд нежной сочувствующей улыбкой, как будто я была несмышленым ребенком. Вано, блестящий от пота в свете костра, тоже спокойно смотрел вперед. Никто из них не выглядел удивленным. Почему? Интересно, много ли они знали или подозревали до сегодняшнего вечера? Почему я одна, как обычно, не поняла, что происходит?

– Она может выжить, – сказала я, задыхаясь от разочарования.

– Она будет жить, – сказал Эру. – Она будет жить вечно.

– Что?

– Мы будем жить вечно, вместе. – Эру повернулся и посмотрел на девушку на кровати. – Теперь они моя семья. Мы с Ладой говорили об этом. Лада тоже этого хочет.

– Ты сделаешь их… такими, как мы? – спросила я, падая обратно на стул, но моих слов никто не услышал. Пироска и Вано смотрели, как Эру подошел к кровати и положил девочку на изгиб локтя спящей матери. Было непонятно, как они относятся к происходящему – они не произнесли ни слова, и по выражению их лиц тоже нельзя было ни о чем догадаться, на моем же лице, не сомневаюсь, отразился весь мой ужас.

Эру прошептал малышке что-то на их с Вано языке. Он поцеловал ее в лоб и осторожно высвободил из пеленки одну крошечную ручку. Он снова поцеловал ее в лицо и в ладошку, потом перевернул руку и поднес ко рту. На мгновение, когда Эру осторожно проткнул кожу зубами, лицо малышки сморщилось. Потом он начал пить.

– Нет, – прошептала я. – Нет.

Я поднялась со стула и принялась ходить из угла в угол, изредка оборачиваясь, чтобы посмотреть, что происходит. Наконец Эру опустил ручку ребенка, тот лежал неподвижно с пепельно-бледным личиком.

Эру встал и вышел из хижины. Я не могла вынести молчания младенца, молчания Пироски и Вано, беззвучно сидящих на своих стульях и внимательно вслушивающихся в наше будущее, и последовала за Эру на улицу, где он принялся ловко раскалывать поленья на тонкие доски.

– Ты только что… ты только что выпил жизнь этого ребенка?

– Да, – сказал он, занес топор вверх и снова опустил его на дерево. – И отдал ей свою.

Он взглянул на меня: таким спокойным и умиротворенным я не видела его никогда. Сейчас он был очень похож на Вано.

– Это обмен, Аня. Ты берешь и отдаешь. Когда ты будешь готова, твое тело поймет, что делать, и сделает это. Твое тело всегда знает, что делать, если только ты можешь перестать слушать доводы разума.

– Но как ты на это решился? Как ты мог сделать выбор за них? Жизнь… навеки.

Вместо ответа он изящно взмахнул топором, и деревянные половинки подпрыгнули, словно в танце.

– Эру, мы с тобой похожи. Я знаю, что ты много страдал. Я тоже страдала. Этот мир обошелся с нами не лучшим образом, и все же нам приходится в нем жить. И нам никак этого не избежать. Ты действительно хочешь для них такой жизни? И они хотят? Правда?

Эру прислонил острие топора к земле и покачал головой.