Бог безвременья полностью

– Жестоко уморить человека голодом, это ведь плохо, верно? – спросил он, глядя на меня. – Но представь, что этому изголодавшемуся человеку наконец-то попадает в рот еда. Какой она покажется ему на вкус? – Он поднес пальцы ко рту, словно смакуя какой-то неописуемый вкус. – Говорю тебе, Аня, будь это хоть самая пресная из каш, она покажется ему вкуснее любого блюда, которое когда-либо доводилось вкушать евшему вволю королю. И я спрашиваю тебя, в тот момент, когда голодный человек кладет первый кусок на язык и испытывает такое удовольствие от пищи, какое иначе ни за что бы не испытал, плохо или хорошо то, что до этого он чуть не умер от голода?

Он поднял толстый указательный палец, этим жестом напомнив мне моего дедушку.

– Решать самому человеку. И то, как он решит, будет для него истиной.

Он нагнулся, поправил деревянное полено, затем взмахом топора описал плавную дугу. Полено раскололось на две половинки, похожие на двух одинаковых ныряльщиков, которые, стоя спина к спине, одновременно прыгают в воду в две разные стороны.

– Твой разум причиняет тебе страдания, Аня. Ты боишься, что боль, которую тебе пришлось пережить в прошлом, повторится и в будущем. Я испытал много боли, это правда, но теперь…

Он выпрямился. На его глаза навернулись слезы, слабо блестя отраженным светом, как полумесяцы убывающей луны. Он махнул рукой в сторону хижины, в окнах которой мерцал свет свечей.

– Я этот человек. Я долго мучился от безумного голода и вот попробовал этот первый кусочек еды. Меня ничто не связывает с этим миром. Я отдам его весь, не раздумывая, но ты права, Аня, они должны будут решить сами, как и я. Каждый должен решить для себя, является ли этот мир и жизнь в нем добром или злом, благом или проклятием.

Закончив колоть поленья, он подогнал маленькие деревянные дощечки друг к другу.

– Помоги мне, пожалуйста, – попросил он.

В полном замешательстве, не понимая, что и думать, я подошла к нему и опустилась на колени. Он поставил мои руки так, чтобы удерживать доски в нужном положении, потом взял молоток и гвозди и сколотил доски. Так мы вместе с Эру смастерили гробик для его ребенка.

Ночью он его похоронил. Сначала он постелил в гроб мягкое одеяльце. Затем снял с карниза крыши веревку с колокольчиками и, распеленав ножки младенца, обернул ее вокруг лодыжек. Наконец он положил младенца в гроб на одеяльце, прибил сверху последнюю дощечку и при свете убывающей луны опустил гроб в яму, выкопанную им среди деревьев сразу за пастбищем.

Вернувшись в хижину, Эру примостился на кровати рядом с девушкой, Ладой. Вано и Пироска так и сидели на своих стульях, одежда Вано пропотела насквозь, он то и дело вздрагивал, а Пироска пристально смотрела на него, попивая заваренный ею чай. Я легла на тряпичный коврик на земляном полу между ними, накрылась одеялом и заснула.

Я проспала совсем немного и проснулась от звука голоса Вано. Он не спал, а, сидя у огня, тихо разговаривал на своем языке. Эру и девушка спали, Пироска тоже легла. Вано говорил с духом.

– Вано, что происходит? – наконец прошептала я. – Тебе становится только хуже. Ведь девушка, Эру и ребенок тут ни при чем? Происходит еще что-то. Что-то ужасное.

Он повернулся ко мне и, несмотря на выступающий пот и дрожь, улыбнулся.

– Чем хуже, тем лучше, Аня.

Я вздохнула.

– Не понимаю. Это сказал тебе дух?

Если он и услышал упрек в моем голосе, то оставил его без внимания.

– Случится то, что должно случиться. Если так и должно быть, то это хорошо, и было бы глупо желать чего-то другого. Это как роды: сначала больно, а потом становится еще больнее. Неизвестно, умрешь ли ты от них, но ничего не остается, кроме как довериться происходящему. Следуй туда, куда ведет твоя судьба. Иначе нашей судьбе грозит мертворождение, а это конец еще более окончательный, чем сама смерть. Дух – наша повивальная бабка. Он любит нас и преисполнен к нам сострадания. Если мы попросим его о помощи, он возьмет нас за руку и проведет через грядущую боль.

Я опустила голову. Что мне этот дух, грядущее, вера в судьбу – они мало заботили меня.

– Оно убьет тебя, Вано? Ты умрешь?

– Да. Такие, как я, умирают.

– Что, если… что, если я сделаю то, что сделал Эру… что, если я сделаю тебя таким, как мы?

Вано посмотрел на меня, и мне впервые показалось, что он понимает мои чувства к нему и, возможно, испытывает такие же в ответ. В его глазах промелькнула такая нежность, какую мне раньше видеть в них не приходилось.

– Это не моя судьба, Аня, – тихо сказал он. – Я иду другим путем в отведенный мне срок. И таково мое желание. Кто знает, может быть, и для тебя наступит твой срок?

Он замолчал и закрыл глаза, прислушиваясь.

– Да, когда-то придет время перемен и для тебя. И тебя ждет новый путь, ты никогда не ходила по нему раньше и представить не могла, что пойдешь. Будет страшно и больно, но это к лучшему. Я буду там, Аня, и я, и дух. Мы встретим тебя. И проведем тебя вперед, к новому.

Больше он ничего не сказал, и вскоре я заснула опять, в тоске и страхе, сердясь и не веря его словам.

Хардмэны так и не появились.