Я неуверенно смотрела, как он упаковывает остальные вещи: одеяло, тарелку и чашку, стопку писем, пару снегоступов, которые осенью были не нужны, не понимая, намерен ли он позвать меня с собой. Если да, то я не знала, идти мне с ним или не идти. А если нет, то что мне делать?
Он взял стопку тонких деревянных досок, связанных веревкой, и я увидела на верхней какие-то цвета. Я подошла посмотреть, и это оказалась тонкая полоска, срезанная со ствола дерева, с нарисованным на ней цветным рисунком. Это был вид на деревья и реку, ту самую реку, из которой Пауль меня вытащил. Солнечный свет отражался от реки, как сверкающие монеты, а вода, казалось, двигалась и бурлила между камней. Далеко в небе громоздились облака, похожие на руины замка.
Я посмотрела на Пауля с его тростью и рюкзаком, с его потрескавшейся и мозолистой кожей, в поношенной широкополой шляпе на голове и связкой картин в руке. Прежде он был просто человеком, который меня спас, но теперь я увидела, что у него была жизнь, никак не связанная со мной и моим спасением, до меня и даже сейчас. Он был художником, в одиночестве странствующим по лесу вдали от дома.
Я подхватила какие-то из его походных вещей и уложила их в узел из своего платья, чтобы разделить его ношу. Он улыбнулся, и мы вместе отправились в путь.
Холст – это отдельное место, зазеркалье, сквозь которое можно пройти, лишь немного сосредоточившись. Размеры не имеют значения. Даже небольшого размера, одиннадцать на четырнадцать дюймов, достаточно, чтобы обмануть разум, заставив его забыть о существовании всего, что находится за его пределами. Но я выбираю размер тридцать на сорок – прямоугольник размером с окно – для верности. Я хочу забыть себя. Где я. Кто я. Что я. Я хочу провести время, погрузившись в эти странные, бессмысленные мечтания, и забыть обо всем, кроме творчества.
Материалы разложены: баночки с яркими порошкообразными пигментами, льняное масло, скипидар, кисточки. Многие не осознают, что живопись – смертельно опасное искусство. Пигменты в чистом виде – это почти всегда яд. Возьмем, к примеру, свинцовые белила, одну из самых часто используемых красок. Они медленно разъедают почки, нервную систему, мозг. Затем идут зеленые – зеленый, малахитовый, изумрудный и парижская зелень – с их постоянными концентрированными испарениями мышьяка. При измельчении синего лазурита, чем занимались многие ученики художников эпохи Возрождения, выделяется цианид ртути, который вызывает судороги, паралич, некроз и смерть.
И это не говоря о растворителях. Со временем все, конечно, изменилось. Были достигнуты определенные успехи, гадюку лишили ядовитых клыков. На наших уроках дети используют акриловые краски, столь же безвредные, как обычные фломастеры. Но я старомодна. Для меня ничто не может сравниться с блеском чистого, смертоносного кобальта, смешанного вручную с льняным маслом, и мне почему-то кажется уместным, что искусство должно дорого обходиться художнику, что самые прекрасные вещи, созданные человеком, также должны быть ядовитыми. Кажется, это совсем не противоречит тому, что мне довелось увидеть в этом мире и населяющих его людях.
Но, конечно, мне ни за что не приходится расплачиваться. Я могла бы окунуться в ванну с жидкой ртутью и выбраться оттуда невредимой. Я укротительница змей, невосприимчивая к укусам, и голыми руками черпаю порошки кадмия красного, бария желтого, берлинской лазури, рассыпаю их на свою палитру и мастихином растираю и перемешиваю, перемешиваю и растираю коварные и блестящие минералы с маслом.
Как только моя палитра готова, я наношу тонкий слой краски на весь холст, чтобы выровнять поверхность, затем плоской кистью начинаю размечать формы и размеры: где камень будет располагаться на пространстве холста, насколько он будет велик. Я разрезаю трехмерные объекты линиями. Форма кажется не совсем правильной – здесь слишком толсто, там слишком узко, поэтому я наношу новые линии поверх старых. Уже лучше.
Живопись – это процесс многократных повторений. Проводишь линию, но с первой попытки никогда не выходит как хочется, поэтому пытаешься еще раз и наносишь вторую линию поверх первой. Ты приближаешься или отдаляешься от своей цели. Вновь и вновь ты пытаешься найти нужную линию, мазок, пропорцию. Где-то между пятью и тридцатью попытками ты ее находишь. Ту форму, которую искал. Если что-то получается с первого раза – это невероятная случайность, это как послать мяч в лунку одним ударом на поле для гольфа; такой удар достоин похвалы, но только дурак может рассчитывать, что в следующий раз ему так же повезет. Истина – это то, к чему ты неуклонно продвигаешься путем проб и ошибок. Преимущественно ошибок. Если всегда везет, то работа перестает приносить радость. Если все будут попадать в лунку с одного удара, то игра в гольф станет очень скучной.
