Я протягиваю к ней руки, отчаянно стремясь найти утешение в прикосновении к ее теплому меху, но Мирра внезапно обнажает сверкающие зубы и испускает сдавленный испуганный крик. Она рычит, оскалившись и не сводя с меня больших черных глаз, и выставляет вперед лапу с выпущенными острыми когтями.
– Мирра?
Ее лапа осторожно дергается. Она шипит на меня, затем поворачивается и скрывается в темноте под диваном.
Пятясь, я выхожу из комнаты в коридор. Бегу, спотыкаясь, к чердачной лестнице. Из-под батареи на меня внезапно сердито шипит еще одна кошка. У подножия лестницы поднимаю голову и вижу, что дверь на чердак широко распахнута – я никак не могла совершить еще и такую оплошность.
Я поднимаюсь по лестнице и, оказавшись наверху, в ужасе прижимаю руки ко рту. Комната перевернута вверх дном – мебель опрокинута, обивка порвана, окно разбито, пол усеян маленькими телами, оторванными конечностями и залит пятнами крови.
Кошки. Оторванные головы кошек. Безголовые тела кошек. Я закрываю глаза, горло сдавливает от подступающей тошноты.
Открыв глаза, я вижу мертвую кошку справа от меня. Наклоняюсь и беру ее на руки. Это Коко, моя прекрасная абиссинка. Ее глаза остекленели от ужаса, а тело как высохшая шелуха. Она почти ничего не весит, меньше фунта. В ней не осталось ни капли крови.
Еще раз оглядываю комнату. Смотрю вниз на свое тело, лоскутное одеяло из ран – это следы когтей. Впервые за долгое время я проснулась, не чувствуя голода. Я осознаю, что произошло. Этот чердак, как курятник, который подвергся нападению лисиц, и лисицей была я.
Дни – или
Плоть на моих пальцах начала разлагаться и отпадать. Я безуспешно пыталась найти что-нибудь острое, чтобы отрезать себе ногу. В отчаянии я ныряла и пыталась разодрать ее ногтями, но они были мягкими от воды и гнулись. Если бы я могла дотянуться до лодыжки ртом, то отгрызла бы ее. Разум оставил меня, я превратилась в животное, и поэтому, когда чьи-то руки внезапно схватили меня и вытащили мою голову из воды, пыталась сопротивляться изо всех оставшихся сил.
– Frieden! Frieden! [45] – взмолился голос, и рядом со мной в воде оказалось еще одно существо, которое тянуло меня наверх. Я почувствовала, как рвется часть моей прогнившей от воды ступни, и закричала от боли. Меня перестали тянуть, раздался всплеск, кто-то нырнул под воду. Я почувствовала руки на своей лодыжке, потом опять услышала всплеск, тело снова вынырнуло из воды. Потом человек вылез на берег реки, а я опять ушла под воду и снова начала бредить.
Я ощутила новую боль в ноге, когда валун закачался, а затем еще один приступ боли, когда он качнулся и отлетел в сторону. Лишившись своего якоря, я поплыла по течению, но тут меня потянули опять. Теперь я ощущала не тот ужасающий приступ боли, а только постоянную мучительную боль, к которой уже привыкла. Меня протащили по мокрому песчаному склону, затем по сухому песчаному склону берега. Затем отпустили, и я лежала, чувствуя слабое тепло песка и камней, о котором совсем забыла в холодной воде, которая была то просто холодной, то ледяной.
Меня несколько раз вырвало. Меня рвало до тех пор, пока при рвоте из меня не перестала выливаться вода, а изливались только крики, а потом долгие сдавленные вопли, а потом только тихие жалкие стоны.
Проснулась я в тепле, завернутая в колючее шерстяное одеяло, которое кололо мою ободранную кожу. Передо мной был костер, и, увидев его, я закричала и попыталась отползти в сторону.
Человек, полулежавший по другую сторону костра, бросил книгу и ручку и подошел ко мне. Он пытался меня успокоить, но я его не понимала, думаю, не смогла бы его понять, заговори он на одном из известных мне языков. Я продолжала в ужасе смотреть на огонь, рыдая и отчаянно отползая прочь, и человек, наконец, взял котелок и затушил костер водой.
Огонь зашипел, и только тогда я успокоилась. Мужчина присел на корточки у дымящегося костра, тихонько изучая меня, и я постепенно пришла в себя и тоже смогла посмотреть на него. Он был бледнокожим но румяным и веснушчатым, с такими же густыми, как у Эру, волосами, но у него они были золотистыми с рыжими и каштановыми вкраплениями. Глаза у него были голубые с покрасневшими веками, усталые, но добрые – одновременно нежные и серьезные. Взглядом он ощупывал меня с откровенным любопытством, как руками.
Он снова заговорил со мной и, не дождавшись ответа, похоже, смирился с тем, что я не говорю на его языке. Потом указал на что-то рядом со мной, и, повернув голову, я увидела на земле чашку с водой и тарелку с едой – немного хлеба и жареного мяса.
