Опять-таки, по былинным описаниям сами калики частенько оказывались «удалыми молодцами, в плечах дородными» (благодаря чему, собственно, богатырям и не составляло труда притворяться каликами), а братчины – ватаги – калики, которые собирались для дальних странствий, подозрительно похожи на богатырские дружины. Разве что правила поведения для калик были строже богатырского устава:
Они клали-де заповедь великую,Да великую заповедь, тяжелую:«Да пойдем нонче, братцы, в Ерусалим-град,Еще кто из нас, братцы, дак заворуется,Еще кто из нас, братцы, заплутуется,Еще кто из нас, братцы, за блудом пойдет,Такова-де судить дак нам своим судом:В сыру землю его копать до пояса,Речист язык тянуть у его теменем,Речист язык тянуть у его теменем,Ретивое сердцо сквозь хребетну кость,Сквозь хребетнюю кость, дак промежу плеча,Оставлять нам казнена на чистом поле».Как бы то ни было, в военной хитрости с переодеванием в калик не было для богатырей ничего «зазорного», она не «попирала чести богатырской», позволяла рассмотреть неприятеля вблизи и вызнать, если получится, его планы.
С другой стороны, в этой частой попытке выдавать себя за другого можно усмотреть своего рода предвестие скорого отмирания богатырства: русские богатыри наряжались не кем-нибудь, а каликами, потому что калики выражали ценности нового времени, характерные для того мира, где постепенно утверждались христианские идеалы. В конце концов, не будем забывать, что в Средние века на Руси сложилось такое сугубо восточнославянское явление, как странничество, – скитания «из края в край» ради духовного поиска. Не исключено, что оно получило отражение в былинах; если в песнях наподобие былины об исцелении Ильи Муромца калики, несмотря на будто бы богобоязненные речи, ведут себя во многом как языческие волхвы, то в других песнях они уже предстают как ревнители православия, наставляющие народ и власть в слове Божьем.
Легендарная Авдотья-рязаночка освободила русских пленников из Орды не мечом, а силой духа, и ее история может считаться приметой наступления «духовных времен»; точно так же фигуры калик могут олицетворять грядущую и неизбежную перемену общественного уклада. Пусть Василий Буслаев, охваченный богатырским задором, убивает калику Пилигримище, – этот «языческий бунт одиночки», по выражению современного публициста и историка-любителя, вряд ли был способен помешать становлению нового мировоззрения.
Если коротко, между каликами перехожими и настоящими богатырями в русском фольклоре очень много общего. В духовном стихе о Голубиной книге, фольклорном христианском тексте, проникнутом народными дохристианскими представлениями, говорится, что калики вместе с «могучими-сильными богатырями», царевичами и королевичами – то есть как фигуры равноправные и, быть может, взаимозаменяемые – присутствовали при «выпадении» этой чудесной и многомудрой книги к «древу кипарисову на горе Сионской».
В былине «Сорок калик со каликою» эти удалые молодцы, которых встретил за городом князь Владимир, и вовсе повели себя по-богатырски, как «в старину», – обещали спеть духовный стих, а издали такой громогласный звук, что
…мати земля дак пошаталася,В озерах вода дак сколыбалася,На поле травку заилеяло…Не мог тут Владимир сижучи сидеть,Да не мог тут Владимир лежучи лежать.Конечно, предположение о том, что богатырские образы поступательно превращались в образы духовных странников и подвижников – достаточно здесь упомянуть предания, к примеру, о Сергии Радонежском или вспомнить об Илье Муромце-воине, ставшем Ильей-монахом – по мере укрепления «веры православной христианской» и утверждения в средневековом русском обществе новых ценностей и новой морали, – не более чем гипотеза, однако в ней имеется, как кажется, рациональное зерно. Во всяком случае эта гипотеза хорошо согласуется с развитием сюжетов и образов русского фольклора и с очевидной «христианизацией» былин в записях XVIII–XIX столетий.
