– Ты больше не должен оставаться в комнате, вся башня твоя, Венн. Иди куда пожелаешь. Я организую стражу и полагаю, что Рэй Галдерин захочет научить тебя, как использовать капюшон…
– Нет.
– Нет?
– Я не понимаю свой капюшон, – сказал он. – Но знаю, что отличаюсь от других, ведь я трион. Я должен найти собственный путь.
Кирвен посмотрела на Венн, обдумывая и взвешивая его слова.
– Да, конечно, – сказала она и улыбнулась. – Конечно. Я назначу стражу для тебя, Венн, ты слишком важен, чтобы ходить без охраны.
– А сейчас я устал, мама, – сказал он. – Я хочу отдохнуть.
– А как насчет краски клана, Венн? – спросила Кирвен. – Ты будешь ее носить?
Он отвернулся.
– Может быть, когда я ее заслужу, мать, – ответил он.
– Я понимаю, – сказала Кирвен и отступила к дверному проему, где задержалась перед уходом.
Она смотрела на него и испытывала гордость. Она так долго ждала, когда Венн примет свою силу. То, что он наконец это сделал, наполняло Кирвен такой радостью, что ей даже не пришло в голову, что Венн мог солгать. И что в обмен на свободу ее ребенок будет говорить ей то, что она хотела услышать.
Мальчик заснул на руках Юдинни, и они разбили лагерь рядом с тафф-камнем, где недавно стояли боуреи.
Лесничий и монашка не испытывали страха или тревоги, и ни один из них не мог объяснить произошедшего, если не считать того, что боуреи приняли Юдинни как «свою».
Они легли спать, когда в Вирдвуде начались пляски света, и спали крепко и мирно, как дети, словно у них не осталось никаких забот и печалей.
Кахан проснулся в сумраке дня и уловил движение краем глаза. Он не чувствовал необходимости начать действовать и позволил себе медленно перейти от сна к бодрствованию. Только теперь он понял, как сильно его утомила необходимость постоянно быть начеку.
Когда он полностью проснулся, то обнаружил, что вокруг них разбросаны орехи и ягоды, и их так много, что достаточно протянуть руку, чтобы набрать полную пригоршню. Он принялся есть ягоды, чтобы утолить жажду.
Юдинни проснулась раньше, чем он, что случалось нечасто. Она стояла возле тафф-камня и гладила руками его овальную поверхность. Он был выше, чем монашка, выше Кахана, и она не могла дотянуться до самого верха, хотя пыталась, – ее худое тело вытянулось, и Кахан увидел тощие лодыжки, когда вверх взметнулась одежда. Затем она отступила назад, чтобы рассмотреть памятник.
Сегур, склонив голову набок, внимательно за ней наблюдал.
– Их полно по всему Круа, – сказал Кахан, – ты наверняка видела их в Тилте.
– Я присутствовала на жертвоприношениях, как и все, Кахан. Отдавала часть себя и чувствовала недомогание, которое возникает потом, но никогда не смотрела на них по-настоящему. – Она положила ладони на гладкую серую поверхность. – Ты знаешь, что они теплые на ощупь?
– Да. – Он встал и подошел к ней. – Некоторые из них находятся на севере. Когда выпадает снег, на тафф-камнях его никогда не остается.
– И на нем есть отпечатки рук, – сказала Юдинни.
Она показала на один из отпечатков, и Кахан наклонился, чтобы посмотреть.
– Я видел на других нечто похожее на отпечатки рук, – сказал он, – но они никогда не были такими четкими.
Юдинни приложила руку к отпечатку на камне и расставила пальцы в стороны.
– Как можно сделать отпечаток руки на камне, Кахан? Неужели древние были такими сильными, что им удавалось вжимать ладони в камень?
Он покачал головой.
– Капюшон, Юдинни, для тех немногих, кто благословлен или проклят, в зависимости от твоего отношения. Именно так это и делается.
– И ты, Кахан Дю-Нахири. Я права? Тебя так благословили? – Она смотрела на него: худощавое лицо, большие глаза, в волосах снова появились шипы.
Никаких выводов, только честный вопрос.
– Да, я так проклят, – ответил Кахан, и она ему улыбнулась.
