– Я думаю, – ответил он, снова поправляя лямки заплечного мешка, – что лес забрал ребенка и может не захотеть его возвращать. – С этими словами он повернулся и пошел к лесу, пытаясь не думать о том, что всего за несколько сезонов он перешел от спокойной жизни, когда его крайне редко кто-то беспокоил, к путешествию в Вирдвуд вместе с монашкой по просьбе главы Харна.
Он чувствовал себя так, словно оказался на открытом месте, и огляделся по сторонам, ожидая увидеть возрожденных, но вокруг никого не было.
Кахан смотрел, как монашка шла по полю вместе с ним. Она служила богине – почитаемой тайно – так же, как единственный известный ему мужчина. Им снова едва не овладело головокружение: казалось, вокруг разворачивались события, которые он не мог контролировать.
Он повернулся от монашки к лесу и сделал глубокий вдох. Среди деревьев находилось то, что должно было тревожить его в первую очередь.
– Нам предстоит долгий путь, – сказала Юдинни из-за его спины, когда они продирались сквозь подлесок Вудэджа. Кахан проворчал что-то невнятное. – Твой дружок…
– Сегур, он гараур, – сказал Кахан, когда тот пробежал мимо них.
Сегур присоединился к ним, как только они вышли из деревни.
Как и все гарауры, он обладал невероятной любовью к бегу, что являлось одной из черт, необходимых хорошему пастуху. Ноги Кахана уже болели, а Сегур даже ни разу не остановился, чтобы перевести дух.
– А гарауры… – поинтересовалась Юдинни, – они кусаются?
– Сегур тебя не побеспокоит, если ты его не обидишь.
Они шли в молчании. Кахан смотрел в просвет в пологе листвы на линию тумана, формировавшуюся вокруг вершин туче-древ, высокомерных в своем величии.
– Я слышала, что они очень большие, – сказала Юдинни, присоединяясь к нему. – Я из Тилта, и люди рассказывают о богах деревьев, которые находятся на краю мира, но невозможно представить,
– Они станут еще больше, – ответил Кахан. – Намного. Деревья Вирдвуда настолько массивны, что они кажутся ближе, чем на самом деле. Ты идешь и идешь, и они становятся такими огромными, что ты думаешь: они не могут быть больше, но ты ошибаешься. Со временем от их размеров у тебя перехватывает дыхание, но ты все еще далеко от них. И от того, чтобы понять, насколько они велики. – Он произнес больше слов подряд, чем за многие годы.
Кахан немного ускорил шаг, надеясь, что это заставит монахиню помалкивать. Пока они шли через Вудэдж, он обнаружил, что она не закрывала рот. Он надеялся, что это не заразно.
– Я слышала, – сказала Юдинни – у нее был высокий голос, который начал его раздражать, – что в лесу есть люди, которые живут вечно и ничего не делают, только строят башни. И ни один мужчина или женщина не знают, как их использовать.
– Да, свардены. Но они не люди.
– Я бы хотела увидеть свардена, – заявила Юдинни.
– Молись о том, чтобы твое желание не исполнилось.
– Почему? Я никогда не слышала, чтобы они причиняли кому-то вред. – Теперь, когда Кахан пошел быстрее, она стала слегка задыхаться.
– Подумай, монашка.
Она задумалась над его словами. Интересно, теперь она будет молчать?
– Значит, – воскликнула она, когда они зашагали по тропинке в кустарнике, – ты хочешь сказать, что только те, кого не убили эти свардены, могут о них рассказать. – Кахан не стал отвечать. Он считал, что ее слова не требовали ответа. – Наверное, многие существа леса такие же, как они, верно? – Он остановился, и монашка едва не налетела на него.
Он обернулся и обнаружил, что она смотрит на него с улыбкой.
– Ты всегда так много говоришь? – спросил он.
– Нет, – ответила она.
– Хорошо.
Он повернулся и зашагал вперед.
Она последовала за ним.
– Обычно я путешествую в одиночестве! – крикнула она и побежала за ним. – Так что мне нет смысла разговаривать. У меня очень редко бывают спутники, поэтому мне хочется компенсировать недостаток общения, ведь теперь у меня есть собеседник.
– Мы не спутники, – возразил Кахан.
– А я считаю, что спутники, во всяком случае на время этого путешествия. – Она шагала рядом с ним. – К примеру, я не всегда была монахиней. Моя жизнь не раз менялась. Я незаметно жила в башнях среди богатых, нищенствовала на улицах Тилтшпиля, и… мне разрезали нос, как воровке.
Обычно упоминание столь позорного шрама заставляло замолчать большинство людей.
Но только не монашку Юдинни.
– Да, это правда, активная жизнь оставляет шрамы, а моя была наполнена самыми разными событиями. Однажды я…
Он снова остановился и повернулся к ней:
– Мы на пути к Харнвуду, там начинается настоящий лес.
Она кивнула, посмотрела на низкорослый кустарник, отмечавший место, которое отделяло луга, где паслись короноголовые, от Вудэджа.
