Возле каждого орудия и зарядного ящика суетилось по 30–40 человек. Красноармейцы распоряжались партизанами. Те им безропотно подчинялись. Впереди орудий, шагах в 50‑ти, шла цепь партизан, выискивающая удобопроходимые места для орудий. А еще впереди их шли проводник, Большов, Старкин и Михеев. Шествие двигалось причудливыми изломами. Иногда приходилось делать большие крюки от одного края разведчиков к другому.
— Тута пройдет! — кричал разведчик партизан, и, если ближайший разведчик молчал, то орудия тянули к подавшему сигнал.
Тащили посменно, до наступления темноты. Лес был редкий и отряд сделал около восьми верст без особых затруднений, и только всего один раз вышла заминка. Разведчик подал сигнал, что путь свободен, а не заметил впереди болотце. Чуть было в болотце орудие не вкатили. Еле удержали с горки. Пришлось орудие тянуть обратно и искать обходного пути. Когда стемнело, устроились на ночлег прямо между деревьями. Выставили караулы. Впроголодь закусили и, не зажигая огней, легли спать. Среди синей мерцающей тьмы то вспыхивали, то гасли в разных местах поляны огоньки цыгарок.
В потемках, где–то неподалеку, стали громко говорить два голоса. Один хриплый, басистый, а другой звонкий, задорный.
— Чего там? Нешто мы не понимаем? — хрипел бас. — Чего уж тут говорить, эх‑х.
— Понимаешь, а говоришь непутевое, — звенел молодой голос.
— Да ты пойми, малец, землица–то, что милая жена, — так и тянет. Особливо теперь. Хлеба скоро преть начнут на корню. А ты думаешь мне не жалко. Вот и ропчешь. О, господи!
— Ну, чем тут Советская власть, скажи к примеру, виновата?
— Покою нет. Вот ты это и пойми, малец. А разве так можно, чтобы хлеб прел? Власть должна быть крепкая… Чтобы порядок был — вот, что я говорю. А ты понимай.
— Дак, а ежели генерал прет сюды, дак что ты, к примеру сказать, делать будешь, а?
— Помириться надоть… И покойнее будет.
— Эх, дурак ты, дурак, дядя, — вот что! Дак тогда же землицу, что у тебя, отберут… и шомполов всыпят.
— А може и не всыпят… Сказывали, что он не берет земли.
— Сказывали… А ты и раззяв рот. А чего в отряд ушел–то?
— Да скотину забрали… Да бог с ней, со скотиной–то. Вот, скажем, к примеру, урожай гниет. А ты говоришь — Советская власть.
— Замолчите, сороки, — неожиданно заревел третий голос. — Ишь, раскаркались. Спать надо, а не авкать по–собачьи.
— Ладно, без тебя знаем, — огрызнулся молодой голос. Но разговор все–таки прекратился.
Ранним утром отряд тронул в дальнейший путь. Чем глубже отряд уходил в лес, тем труднее становилась дорога. Местами мешали пески, приходилось под колеса вставлять бревна. Стали по пути попадаться труднопроходимые овраги, низкие сырые места, заросли молодняка и кустарников. Много раз до полудня брались партизаны за топоры и вилы. И всего к полдню прошли около пяти верст. Михеев и Большов нервничали. Послали разведчиков, чтобы они лучше заранее прощупали дорогу. Через час разведчики вернулись и сообщили, что дорога такая же, какую они прошли утром.
— К вечеру пройдем не больше 5–6 верст, — сделал печальный вывод Большов. — Этак мы, пожалуй, к завтрашнему вечеру не доберемся к стоянке.
Через несколько минут отряд снова двинулся в мучительно–трудный путь. И со вчерашнего вечера и до ночи он сделал всего не многим больше полпути.
А следующий день путь был еще труднее. Приходилось чуть ли не на каждом шагу делать прорубки, подкатывать бревна. К вечеру все партизаны страшно устали и еле держались на ногах. Всего, по словам проводника, отряд сделал около 7 верст.
— Восемь да шесть, да семь — двадцать одна верста, — подсчитал Большов. — Этак мы и завтра не успеем. А ведь уже будет четвертый день в отлучке. Боюсь, как бы уже там не началась стрельба без нас.
— И похоже на это, — говорил Михеев: — мы находимся на расстоянии 10–8 верст от стоянки, а между тем ни человека до сих пор не встретили на пути. Похоже, что отряд свернулся в кулак.
— Я сейчас пошлю связных в штаб.
— А доберутся ли без проводников? Кругом болота, трясины.
— Нужно попробовать.
Отрядили десять хорошо вооруженных партизан в разведку.
Во главе их поставили красноармейца, хорошо знавшего дорогу. Но связные ни ночью, ни утром не вернулись назад.
