Обвисшая под весом собственных мясистых листков ветка доставляла слишком много дискомфорта, чтобы её можно было и впредь игнорировать. Она перегораживала дорожку поперек, и чтобы пройти к дому, её приходилось либо отталкивать рукой, либо обходить по газону, протискиваясь под каменной кладкой забора. Кроме того, она часто цеплялась за одежду или пакеты, и выпутаться из этой ловушки было непросто. От ветки пора было избавиться, и, решив так, Виктор направился в подвал.
В этом низком и прохладном помещении, слабо освещенном свисающей с потолка голой маловольтной лампочкой, на полу и самодельных стеллажах хранилось едва ли не всё когда-либо, каким-либо образом коснувшееся семейства Фонеска. На верхней полке выстроился ряд пыльных бутылок с домашним вином, приготовленным родителями Виктора. Ниже в ящике жестяной грудой валялись какие-то консервы, хранимые с незапамятных времен на случай армагеддона. В углу стоял руль от старого детского велосипеда Фернанды. На бочонке высохшей краски для наружной отделки лежал пластмассовый ящик для инструментов с отломанной ручкой и надорванным креплением. Инструментов в нем не было, они хранились в новом, целом ящике в гараже. Под стеллажом, почти скрытая за ширмой паутины, стояла упаковка пустых банок, купленных когда-то для домашнего варенья, но так и не использованных. Всё что угодно было доступно взгляду и руке, но только не искомые садовые ножницы.
С этим погребением бесполезных отходов жизнедеятельности нужно было что-то делать. Весь этот хлам занимал слишком много места и в перспективе любой дальности был совершенно бесполезным. Следовало разобраться так же и с грудой коробок, наполненных вещами Бруны. Тут были её одежда, записные книжки, любимые безделушки, косметика и лекарства. Всё это либо вытеснялось из дома более нужными вещами, требующими места в шкафах, либо было специально спрятано подальше во избежание ненужных воспоминаний. Коробки высились почти до потолка и занимали целый угол. Некоторые из них были подписаны, из некоторых что-то торчало. Виктор прикасался к ним, только когда докладывал в них какие-то вещи, но никогда не заглядывал внутрь и не перебирал. Он понимал, что избавиться от них было единственным разумным решением, но не был в состоянии на это решиться. Просто вышвырнуть материальные свидетельства жизни человека на помойку порой казалось ему кощунством, проявлением неуважения к памяти, своеобразным предательством.
Здравый смысл, родители и друзья советовали прекратить свой бессрочный траур и двигаться дальше. В моменты острого одиночества он не только понимал, но даже чувствовал несмелое желание чего-то нового, но женское внимание неизменно провоцировало в нем одинаковую реакцию: отторжение, отвращение, стыд. К тому же, во главе всей его жизни стояли дети, и он не представлял, как сможет отобрать у них своё внимание и время и отдать кому-то чужому. Какой-то чужой.
Время, конечно, притупило боль и затянуло раны, но отголоски трагедии были ещё слишком заметны. Фернанда превратилась в совершенно несносную девицу, проявляющую терпение и уважение, лишь когда ей что-то было нужно. Стоило ей получить желаемое или отказ, как из-под маски послушания вырывалась истеричная, эпатажная, шантажирующая особь. Была виной этому лишь пережитая потеря или соединение утраты со свойством характера и сложным возрастом, Виктор не знал, но терпения и самообладания ему уже не хватало.
Рафаэл в свою очередь, хоть и был на три года младше, в отличие от сестры, казалось, справлялся куда лучше. Он был всё так же спокоен и рассудителен в общении с отцом, охотно помогал ему по хозяйству и на корабле, проявлял интерес ко всем семейным мероприятиям и даже умудрялся находить общий язык с Фернандой, но стремился проводить как можно меньше времени дома. Он задерживался после уроков, посещал школьную секцию по футболу, состоял в юношеской футбольной команде, на тренировки которой дважды в неделю ездил в Машику, бродил с друзьями и в одиночестве по городу и окрестностям, часто вытягивал Виктора на длительные пешие прогулки в левады и горы. Рафаэл любил взбираться на пик, подставлять лицо солнцу и молча наслаждаться открывающимся видом или заслоняющими его низкими облаками. Он мужественно держал свою печаль в себе, и этой своей молчаливой стойкостью вдохновлял отца.
Оплетенная резиновой прокладкой рукоять садовых ножниц показалась в дальнем углу стеллажа, сразу за коробкой из-под дрели. Вытянув ножницы и заодно подхватив пустую упаковку, — пусть это будет первым шагом к генеральному расхламлению — Виктор щелкнул выключателем и вышел из подвала. Надоедливая ветка низкорослого деревца, посаженого у калитки Бруной, оказалась стойкой и неподатливой, так что ему пришлось навалиться на ножницы всей массой тела. Отрезанная ветка отрикошетила в сторону, и Виктор как раз наклонился за ней к газону, когда в открытых воротах возникло двое мальчишек.
— Пап?
