Фернанда уже сейчас проявляла что-то похожее на ревность. Она словно и была в восторге от Сары, говорила о ней без умолку и во многом ей подражала, но если сам Виктор оказывался в компании соседки, Фернанда при любой возможности спешила встрять, напомнить о себе, сменить тему их разговора или и вовсе его закончить. Уже само это несогласие дочери с возможным интересом отца к Саре было весомым аргументом.
К тому же, даже если предположить, что он осмелится переступить через все свои предубеждения и страхи, возникало новое препятствие. Виктор банально не представлял, как к Саре подступиться.
Он встретил Бруну ещё мальчишкой, и тогда всё было просто: поцеловал в губы — значит, любишь; рассказал об этом друзьям — значит, встречаетесь; познакомился с родителями — женишься. Никаких сложностей, никакой необходимости продумывать наперед свои шаги и предугадывать последствия. Для завоевания девушки было достаточно встретить её после школы и утянуть с собой к океану, показать ей укромный маленький пляж, мало кому известный и недоступный с суши. Расстелить на черном вулканическом песке собственную куртку, опереться на локоть и смотреть на юное румяное лицо сверху вниз, перебирать пальцами её волосы, улыбаться её рассказу и вдруг уронить к ней голову, прикипая поцелуем. В семнадцать это работало.
В тридцать пять нужно что-то большее, но у Виктора не было опыта в ухаживаниях за кем-то, кроме Бруны, и так принадлежавшей ему с момента встречи. Он не представлял, как проявить свой интерес, как пригласить на свидание и каким оно должно быть, когда и куда это должно привести. Виктор терялся от одной мысли о том, чтобы показать Саре свою симпатию. И пугался того, что получит отказ.
Он запутался. Не мог разобраться, в каком направлении двигаться, и потому просто пугливо замер на раздорожье. Виктор варился в этом котловане сомнений, нерешительности, отрицания, чувства вины и отвращения к самому себе, слабой надежды и решительного сопротивления уже месяц, а так и не приблизился к пониманию, что делать. И только подобными спонтанными поступками, вроде этого звонка Саре, глубже погружал себя в вязкую горячую лаву.
***
Ковер в гостиной был, наверное, старше самой Сары. Большой, протертый до состояния предельной тонкости и невесомости, утративший свой цветочный синий узор, превратившийся в неясных очертаний пятна, потускневший и выгоревший, он, тем не менее, никогда не подлежал даже рассмотрению вероятности выброса. Ковер тянулся за ногами, комкался, загибался на углах, не грел и не украшал, но его любили все: папа, Сара, Матеуш, гости, соседский кот, пробиравшийся к ним летними вечерами через балкон. Рената любила шутить, что половик лежал на этом самом месте ещё до возведения дома и даже пережил Лиссабонское землетрясение и последовавший за ним пятидневный всеобъемлющий пожар 1755-го. Но даже она не могла отказать себе в том, чтобы стянуть с дивана подушку, примостить её удобно под спину и расслабленно раскинуться на полу с бокалом вина в руке.
Матеуш сидел, по-турецки поджав ноги, аккурат в центре ковра, упершись локтями в колени и подперев голову. Перед ним лежала большая энциклопедия морских обитателей, подаренная ему Ренатой несколько лет назад и не заслуживавшая внимания Мэта до этой поездки. Сейчас он внимательно изучал содержимое книги, неторопливо и бережно переворачивая иллюстрированные страницы и оставляя в интересующих разделах крохотные закладки. Он пробегал взглядом красочные рисунки и краткие описания под ними, и периодически упирая в некоторые из них палец, сообщал деловито, что такие — рыбы, моллюски, осьминоги — водятся возле Мадейры, и Виктор их ловит на своём траулере.
Сара наклонилась и коротко поцеловала сына в острое плечо.
— Дорогой, хочешь горячего молока и шоколадное печенье?
Не отрываясь от книги, он молча закивал. Она встала с пола — суставы в коленях отозвались протестующим хрустом — и направилась на кухню.
В квартире было тихо, пусто, темно и пыльно. Дверь в папину спальню была плотно прикрыта, а в расположенном напротив кабинете круглосуточно горела лампа. Это было что-то исключительно иррациональное, но так Саре было спокойнее. Особо остро опустение чувствовалось на кухне. Здесь отсутствовал привычный запах, и поверхности не были заставлены обычными спутниками жизнедеятельности семейства Каштанью. На плите не стояла медная турка, которую никогда не прятали в шкаф, потому что кофе варилось чаще, чем донышко успевало остыть от предыдущего раза. На подоконнике в горшке, предназначавшемся изначально для комнатного растения, не было вечной кипы квитанций и счетов. К дверце холодильника не был примагничен лист с расписанием Матеуша на месяц. А в центре обеденного стола пустовала прежде всегда заполненная фруктами плетеная корзина.
