В её уставшем мозгу вращался большой, мигающий как тревожный проблесковый маячок, клубок мыслей. Почему она здесь? С чего ей вдруг показалось, что сжечь последние немногочисленные мосты было отличной идеей? Как она оказалась так далеко от дома, замерзшая и напуганная, посреди тонущего под дождем чужого острова? Что за глупая импульсивность, необдуманность, несерьезность! Покинуть Лиссабон, уютный и сухой, пахнущий кофе и свежим песочным печеньем, наполненный знакомым трафиком, ради этого дикого места. Ради привычных здешним жителям наводнений, ради влюбляющих в себя без шанса на спасение и топчущих сердце в прах мужчин. Что за идиоткой надо быть, чтобы поверить постороннему человеку и так круто изменить собственную жизнь во имя призрачной надежды на улучшение? А ведь в результате они приплыли — как и всплывшие в затопленной амбулатории ватные тампоны и пустые бланки рецептов прибивались в угол — к тому же, с чего и начинали: подавленность и растерянность Сары, агрессивность и замкнутость Матеуша, неясность их будущего. Для достижения — вернее, сохранения — этого состояния вовсе не обязательно было менять работу, лететь на Мадейру и покупать машину.
Она проковыривала себя насквозь этими риторическими вопросами и несвоевременными сожалениями, когда наткнулась на полицейского. Оглядев её и Мэта цепким взглядом, офицер посмотрел на рыжебородого врача, топчущегося на крайней не погруженной в мутную воду ступеньке, и заговорил:
— Здрасте, док. Нужна Ваша помощь.
Когда он выложил всю суть дела, охватившая Сару паника обездвижила её конечности и лишила способности мыслить адекватно. В ближайшем к Порту-да-Круш тоннеле со стороны Машику произошло серьезное ДТП, а вызванная из города скорая оказалась отрезанной от места происшествия случившимся на другом конце тоннеля оползнем и последовавшим обвалом одной из бетонных плит. В столкнувшихся машинах несколько серьезно пострадавших, а рядом с ними только очевидцы, три наряда полицейского патруля и ни одного медика.
— Я тоже доктор, — выпалила Сара прежде, чем задумалась над тем, что вообще это значит. — Физиотерапевт-реабилитолог, но оказать первую помощь могу.
Она вызвалась рефлекторно, не успев даже до конца понять, на что именно подписывается. Это было чем-то врожденным, вложенным в её генетический код, или воспитанным родителями и закрепленным университетом — Сара наверняка не знала, но не могла отказать в содействии, когда это было настолько отчаянно необходимо.
— Отлично, два врача — это уже что-то, — заключил полицейский. — Поедете с нами.
И лишь в этот момент она очнулась в реальность. Поехать с ними? В обваленный — и, возможно, как и всё на этом проклятом клочке суши посреди враждебной воды, затопленный — тоннель, к неведомому количеству пострадавших с неизвестной степени тяжести травмами? А Матеуш? Она не может оставить его одного, но и с собой тянуть в уже навредившее стольким людям и потенциально опасное место было максимально безответственно.
— Поеду, если моего сына отвезут домой и убедятся, что он в безопасности, — ответила Сара хриплым от сухости горла голосом, и Матеуш судорожно сжал её пальцы.
— Ты не обязана это делать, мам, — шепнул он недовольно, но она мотнула головой. В конечном итоге, несмотря на трусость и околевшие от холодной воды ноги, именно в этом для неё состояло призвание медицины. Подобным вещам её с детства в прогулках от кладбища Празереш учил папа. Правда, сейчас на утратившей под грязными потоками своё зеленое очарование Мадейре это вовсе не ощущалось так героично и самоотверженно, величественно и вдохновляющее, как в историях о предыдущих поколениях докторов Каштанью. Страх и сомнения, готовые в любое мгновение одержать победу над слабо барахтающейся на поверхности ответственностью — вот, чем это на самом деле было.
— Обязана, — так же тихо возразила она и в ответ сжала руку сына.
— Мам, пожалуйста!
***
Новостные сводки вгоняли в дрожь. Ведущие на нескольких радиоволнах вторили друг другу, взволновано и сбивчиво сообщая о новых разрушениях и жертвах. Говорили о более чем десяти погибших. Оставлять детей одних, когда вокруг разыгрывалось такое смертоносное и разрушительное наводнение, было безответственно, противоестественно, чудовищно. Виктор сжимал руль, не решаясь завести двигатель, и смотрел сквозь залитое дождем окно на неясный силуэт своего дома. Здесь, на возвышении, воды было вовсе не так много, как в центре города; она стекала вслед за рельефом вниз, и видимые тут лужи и торопливые ручейки по сравнению с увиденным на набережной или обсуждаемом по радио казались пустяковыми. Вода не застаивалась, она послушно огибала выстроенную несколькими часами ранее песчаную дамбу во дворе, застилая газон ровным слоем темной вязкой жижи, но не приближаясь к порогу. Дом был крепким и надежным, второй этаж был поднят над землей достаточно, чтобы уберечь детей от волн любой возможной в наводнении высоты. Какие ещё доводы он мог найти, чтобы хоть как-то заглушить панический страх и отвращение к самому себе за этот поступок?
