Из-за болезни она стала капризной. Это наблюдение не расстроило Берту, скорее озадачило. Она произнесла задумчиво, не замечая, что говорит вслух:
– Никогда не водилась с детьми. Особенно с простуженными и капризными. Я этого не умею!
– Да ты лучшая водительница с детьми, что я знаю! – сказала Маруся.
На ее лице появилась тень знакомой лукавой улыбки.
– Ничего, если вместо сказки я расскажу историю? Не бойся, она короткая, и ты не устанешь, – сказала Берта. Маруся кивнула, и она начала: – Когда я училась в начальной школе, нам сделали вешалки для пальтишек, каждому свою. Учительница велела: принесите из дому картинки, наклеим рядом с вашей вешалкой. Ведь маленькие дети второпях могут надеть чужое пальто. Еще ничего, если чужое пальто лучше, но когда дырявое и пахнет кошками, оно не очень-то понравится родителям. Мы принесли картинки, какие только могли раздобыть. Это были обертки от мыла и консервных банок – всё коровы да яблоки. А один мальчишка поразил всех. Он принес картинку с красными перчиками! Какая же это была красивая, яркая картинка… Но учительница покраснела, как эти перчики, и говорит: твоя картинка не подходит. Мы удивились: почему не подходит – такая красивая и нарядная? А это оказалась этикетка с водки-перцовки… Ничего, что я рассказываю ребенку историю о водочной этикетке? – вдруг всполошилась Берта. – Это… вполне этикетно?
– Не переживай, дети знают истории похлеще, – успокоила ее Маруся. – В лагере после отбоя только и разговоров, что об убийцах, и маньяках, и еще о… ой, не буду!
Когда девочка уснула, Берта повернула водопроводный кран, сказала сварливо:
– Все из-за твоих игр, Мирта! Что? Ну нет! Как же я пойду к пасечнику и буду просить?.. Я никогда ни о чем не прошу! Да, для нее, но…
Поговорив с Миртой, Берта стала похожа на пасмурные сумерки. Она села у окна, подперла щеку рукой. Маруся спала, беспокойно и тяжело.
Берта решилась. Поднялась со стула, вышла на улицу, двинулась прямиком к дому пасечника. Хозяин открыл ей дверь. Это был толстый человек, совершенно лысый от забот о своем горлопатом семействе.
– Я хочу купить немного вашего меда и молока, – заявила Берта.
Пасечник почесал голую макушку. Берта никогда не обращалась к нему с просьбами, и он был удивлен.
– Пожалуйста, – добавила она, не зная, как расценивать его замешательство.
На следующее утро Берта убедилась, что ее лечение вкупе с медом пасечника помогло. Маруся смотрела веселее. Горло почти не болело. Днем Берта завернула ее в плед и привела на задний двор под тень черемухи. Они сели на скамейку.
– Почему так лают собаки? – спросила Маруся и закашлялась.
– Ты тоже теперь лаешь, – сказала Берта.
Собаки на Брусничном холме не тревожились по пустякам. Берте ли этого не знать! Но ее притомили хлопоты о Марусе, и она стала рассеянной. Когда девочка, напоминающая куколку, полулежала на Бертиных руках, а Берта склонилась над ней, что-то напевая, и перестала замечать все вокруг, зашумели рябинки и взвизгнула калитка. Бамс! Это ковшик свалился с головы несчастного, всем мешающего пугала и покатился по двору. Берта насторожилась: кто там еще? Она хотела подняться со скамейки, но не успела. Ее двор задрожал, как старый патефон, от быстрых шагов.
– Оставьте ребенка! – приказал жестяной голос откуда-то сверху.
Перед Бертой и Марусей выросли темные фигуры. Берта узнала их: директора лагеря, лесничего Штрека, который чему-то довольно улыбался, и худощавого мужчину, к которому Маруся рванулась с криком:
– Папа!
А Берта… у нее пропал голос. Куда-то провалился. Высокий худощавый мужчина подхватил девочку, завернутую с руками и ногами в старый плед. Она вырывалась и пыталась объясниться.
– Это Берта! – сипела она. – Папа! Она все расскажет! Она меня спасла!
Берта уперлась спиной в стену дома, точно хотела пройти сквозь нее и исчезнуть.
– Да-да-да, – ответил ее отец. – Мы немедленно поговорим с э-э… – тут он повернулся, но не к Берте, припертой к стенке, а к ухмыляющемуся Штреку и директору детского лагеря, который беспрестанно облизывал губы, и велел: – Отведите ребенка в машину.
– Ну и ну, – сказала Берта и повторила еще трижды, с разной интонацией – задумчивой, удивленной и печальной: – Ну и ну… Ну и ну! Ну и ну, – как будто читала непрерывную надпись на монете.
– Хватит вам повторять «ну и ну», – нервно вставил отец Маруси.
Они вдвоем стояли на кухне Берты. Отец девочки отказался присесть. На нем была рубашка с длинным рукавом и брюки, словно на него не действовал июльский зной.
– Я требую объяснений! – повторил отец девочки, не вынимая рук из карманов, и сжал челюсти так крепко, что хруст, вероятно, послышался во дворе.
– Вы никогда не работали столяром? – спросила Берта.
Отец девочки озадаченно приподнял брови.
– Я? С чего вы взяли?
– Столяры часто держат гвозди зубами. Привычка. А у вас сейчас такое лицо – можно подумать, вы всю жизнь работаете столяром.
– Нет у меня в зубах ничего! И не заговаривайте мне зубы! – воскликнул он и помрачнел. – Да что вы привязались к этим зубам!
– Вы сами нападаете, я защищаюсь, – ответила Берта.