В начале сентября к ней пришли художники, принесли портрет Маруси. На портрете девочка сидела за обеденным столом. Перед ней лежал растрепанный венок из одуванчиков. В глазах светился секрет, которым ей не терпелось поделиться, все ее лицо выражало невинное лукавство. Весело топорщились перышки волос, так хорошо выписанные, что Берте захотелось их погладить. В челке застрял маленький желтый одуванчик.
– Неплохо, – признала Берта слегка охрипшим голосом.
Она и не подозревала, что кто-то еще, кроме нее, может обладать таким проницательным взглядом и воображением.
– Как вам интерьер? – с беспокойством спросила художница. – Он отражает характер девочки?
Берта перевела взгляд с лица Маруси на светлую льняную скатерть, венок, сплетенный из солнечных зайчиков, на открытое окно за ее спиной и белую занавеску, которой играл ветер, и ответила:
– Вполне. Сколько стоит картина?
– Это подарок, Берта! – в голос сказали художники.
– Я не могу в подарок, – пробормотала она.
Художники переглянулись, едва заметно кивнули друг другу и начали объяснять, что готовятся к отъезду, ведь они всего-то дачники на Брусничном холме.
– Не составит ли вам труда приглядывать за нашим домом? Хотя бы изредка, – сказала жена.
– Взамен картины, – добавил муж.
Берта и сама не поняла, как это получилось, что связка ключей легла в ее ладонь и она кивнула.
Через пару дней пришел пасечник с подарком.
– Муговой лед, – громко сказал он и протянул Берте банку.
Когда он волновался, вечно нес чушь, но Берта поняла его. Она знала, как трудно одновременно говорить и волноваться, – самые неподходящие слова так и прыгают на язык.
– Здоровейте на кушанье… Нет, кушайте и здоровейте! Ф-фух, откушайте на здоровье! – сказал пасечник и ушел так быстро, что Берта не успела ответить.
Через пару дней пришла Анна-Леопольдина с Чико. Берта не открыла ей двери, выглядывала в щелку между занавесками и шептала почти испуганно:
– Это уже чересчур! Один несчастный человек не может вынести столько внимания!
Позже она жаловалась Мирте:
– Да, я бука и сыч в юбке, всех сторонюсь. Но ведь это у нас семейное. Порой я думаю, что Брусничный холм опустел по нашей воле. Словно сбылось загаданное на звезду желание. Конечно, мы не волшебницы, но что-то мы умеем…
Той ночью Берте снился верблюд. Он брел под горячей звездой пустыни в поисках колючки. «Мне так мало нужно: я все иду, иду через звезды к терниям», – бормотал верблюд, и его пустые горбы качались на ходу.
Среди этой серости случилось кое-что не совсем уж будничное. Однажды Берта увидела жену пасечника с коляской для младенца.
– Кого вы ждете? – буркнула Берта неожиданно для самой себя.
– У нас только что родилась девочка! – просияла многодетная мать.
– Разве это отменяет вопрос? Кого вы ждете, когда она вырастет? – спросила Берта и двинулась дальше, оставив жену пасечника в недоумении.
А в конце сентября к Берте стал наведываться почтальон. Он приходил с пустыми руками, без писем и посылок. Однажды принес букет красных и желто-охристых листьев.
– Собрал по дороге, – сказал он смущенно. – Это листья дуба, редкость в наших краях.
«Ясное дело, редкость, – подумала Берта. – Как же не редкость, если мы с мамой сами сажали эти дубки полвека назад! Правда, наши деревья так и остались низенькими. Не беда, дубы растут в высоту до двухсот лет, так что у наших полно времени!»
Каждый раз Берта поила почтальона чаем и от безысходности начала радоваться его визитам. Однажды почтальон нашел ее с чернильными усами под носом.
– Вы писали письмо, дорогая Берта? – обрадовался почтальон.
Он так хотел быть полезным! Он отнес бы ее письмо хоть на край света, хоть в берлогу к медведю, хоть на гору Эверест! Но Берта отрубила:
– Вот еще! Я писала стихи.
– Сти-хи? Не будет ли наглостью просить вас… просить вас прочесть? – пролепетал почтальон, потрясенный неисчерпаемостью ее талантов.
Берта хмыкнула, оглядела почтальона с макушки до пяток. Он был очарователен, как летучая мышь. Она вздохнула и сказала:
– Ладно, вы сами напросились.
Читала Берта трагически, держа лист бумаги на расстоянии, прикрыв веки и раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник больших напольных часов, поставленных с ног на голову. Половину длинного стихотворения занимала сцена, в которой кто-то кого-то купал в детской ванночке, поливал из серебряного кувшинчика и приговаривал: «
К концу стихотворения она начала подвывать. И закончила наизусть, закрыв глаза: