Отец Маруси вынул руки из карманов, уперся кулаками в стол и навис над маленькой Бертой, как зловещий знак вопроса.
– Безответственность – именно так называются подобные поступки! В вашем-то возрасте, – слова вылетали из его рта отрывисто, со скрежетом.
Берта ощутила покалывание в ладонях, которое быстро распространилось на руки, поднялось к груди, цепью охватило горло. «Во мне заводится электричество», – поняла она и проговорила как можно спокойнее:
– Да, я в том возрасте, когда мне не нужно быть или казаться кем-то другим или лучше, чем я есть на самом деле. Мне достаточно быть собой.
Отца Маруси разозлил ее спокойный голос. Он возмутился:
– Да вы с ума сошли! Если бы лесничий не пришел в лагерь, не доложил, что в деревне откуда ни возьмись появилась девочка… – он замолчал, подбирая слова для описания ужасной картины.
Но Берта ответила твердо:
– В пятницу, ровно в полдень она стояла бы перед вами, живая и невредимая! Да, с новой прической и в новом платье, но вы бы ее узнали! Вы бы не волновались ни одной лишней секундочки.
– Хватит! Не ребенка утешаете! – оборвал он и снова со скрипом повел челюстью в сторону.
– Я зря перебила вас, – согласилась Берта, чувствуя в себе грозовое электричество. – Продолжайте. Что было бы, не вмешайся лесничий?
Отец Маруси вернул челюсть обратно и задумался, стряхнул с рукавов невидимые пылинки. Берта помогла ему:
– Дайте отвечу. Вы бы и не вспомнили о девочке до конца лета.
– Я хотел уберечь ее! – воскликнул он.
– Я тоже! – воскликнула Берта.
Ее незваный гость выпрямился и скрестил руки на груди.
– Я вас сразу узнала и без серебряного галстука, – сказала она.
Отец Маруси уставился на нее во все глаза. Берта сняла косынку, которую повязала на манер сиделки, ухаживая за больной Марусей. Отец девочки увидел розовое каре и сам порозовел. Он тоже вспомнил ресторан, столик на двоих и странную пожилую даму, чуть не испортившую ему ужин.
– Мы ужинали с коллегой… Моя дочь тоже видела? – с запинкой спросил он.
– Нет, девочка ничего не знает, – сказала Берта. – Как и ваша жена. Как и семь с половиной миллиардов людей на земле.
Он схватился за голову, взъерошил волосы, и Берта увидела, что Маруся очень похожа на него.
– Семь с половиной миллиардов людей! – простонал он. – И никто не представляет, как мне тяжело! Моя семья, моя маленькая надежная семья, жена и дочка… Я всегда знал, как нужно, как правильно жить! Но все рассыпалось. Вы знаете, моя жена серьезно заболела. У нее начались провалы в памяти. Иногда я думаю, что это уже не моя жена, не Марусина мама! – Он расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, ему стало душно. – А я?! А мне кто поможет? Кто из ваших семи с половиной миллиардов?
Голос человека, который всегда прав, превратился в лепет растерянного ребенка. Берта внимательно слушала. Наконец, он длинно, покаянно выдохнул. Берта сказала:
– Даже в самые тяжелые времена нельзя взять и отделаться от дочки, послав ее на «галеры».
– Давайте договоримся, – сказал отец девочки. – Я постараюсь забыть вашу авантюру и не думать о той опасности, которой вы подвергли мою единственную дочь.
Берта протестующе подняла руки, но он не заметил и продолжил, глядя в сторону:
– А вы забудете тот ужин. Навсегда.
В раковину капала вода. Отец Маруси потер виски ладонями, прошипел: «Нет, ну я так не могу!», подошел к крану и с силой завернул вентиль. В глубине труб раздался протяжный звук, точь-в-точь человеческий вздох.
Отец Маруси с растрепанной шевелюрой и усталым лицом снова повернулся к Берте и сказал:
– К чему нам сражаться, если у нас одна благая цель? Ну, вы обещаете? Обещайте, что мы больше никогда не встретимся.
– Обещаю. Лишь бы вы забыли тот ужин и не делали глупостей, – тихо ответила Берта.
Она думала о своем отце, который так и ушел под Брусничный холм тяжелым от ошибок.
– Меня ждет машина, – прервал молчание отец Маруси.
Берта смотрела в окно, как он вышел из дома, опустил голову, поддел носком ботинка грибы-дождевики, похожие на белые прогоревшие угли. Затем он двинулся со двора неуверенной походкой. «Попал в туман», – подумала Берта.
Когда перестали качаться возмущенные рябинки за калиткой, Берта села у раковины, открыла кран. Она говорила медленно и печально:
– Ты знала, что они придут. Все должно было так закончиться. Галстук прав: нельзя лезть в чужую жизнь, даже если хочешь кого-то уберечь… Ведь я ей… я ей не б-бабушка…
Струйки воды становились плотнее, над ними заклубился прохладный пар, вот уже в сверкающих переплетениях можно разглядеть две чуткие руки с изящными, длинными пальцами. Водяные кисти обхватили морщинистые руки Берты в темных пятнышках и гладили, утешая.
На Брусничном холме наступила осень. В полях уныло бренчали коровьи колокольчики, и Берта думала: как это гармонирует с моим настроением.