– Если будешь пищать, как церковная мышь, твои будущие зрители ничего не услышат. Ты не сможешь собирать полные залы и не увидишь своего имени на плакатах. Нужно раскрывать голос, девочка моя, да поскорее. Мир не станет долго вслушиваться, прежде чем решить, что в тебе нет ничего особенного. Ты любишь магию?
Какой нелепый вопрос! Все равно что спросить человека, любит ли он дышать или глотать. За последние четырнадцать месяцев мои чувства к магии переросли в нечто гораздо более прочное, чем любовь. Вот только зря я рассказала об этом Сэру – он считал фокусы глупостями, пока не сообразил, что может использовать их в своих заданиях.
– Конечно.
Отец кивнул и сел передо мной на корточки, понизив голос:
– Никогда не упускай из виду главный приз, и однажды из тебя непременно получится что-то стоящее. Я это чувствую. – Его рука дернулась, как бы подчеркивая последние слова. – Мир еще никогда не видывал таких, как ты, милая. – Он снова выпрямился в полный рост, потянулся, а потом уселся на кухонный стул.
– Сэр? – позвала Джек с лестницы, как только он устроился поудобнее. – Можешь подняться ко мне?
– Что бы там ни случилось, спроси мать, – ответил тот, не пошевелившись.
– У нее дверь заперта.
– Так спускайся сюда.
– Я не могу. – Она помедлила. – Я пыталась сделать трюк со скакалкой, который ты показывал. Кажется, я подвернула ногу. – Сэр ничего не ответил, и тогда Джек добавила: – Очень больно.
Тот поднялся со стула и схватил часы:
– Осталось пятнадцать минут. – Он не спеша вышел из кухни, поднялся по лестнице и начал ругать сестру.
Я с трудом сдержала желание расслабиться. Блюдо даже не покачивалось. Оставалось только продержать его в том же положении еще пятнадцать минут. Пятнадцать минут – это ерунда, столько я могу вытерпеть в любом состоянии, так ведь?
В сравнении с фокусами Гудини подобная задача была сущей чепухой. Например, во время трюка «Вверх ногами» его заковывали в колодки, а потом опускали в цистерну с водой. Там он находился две минуты, за которые успевал освободиться. Такой трюк он выполнял сотни раз.
В «Подводном ящике» на него надевали наручники и кандалы, а потом он забирался в деревянный ящик. Внутрь клали двести фунтов свинца, все это заколачивали и обматывали цепями, а потом сбрасывали с баржи в нью-йоркский Ист-Ривер, как и рассказывал мне Алан. Ящик тут же шел ко дну. Через пятьдесят семь секунд Гудини всплывал на поверхность, освободившись от оков. Когда ящик вытаскивали на берег, он оказывался полностью цел, а кандалы так и лежали внутри.
Вот на какие крайности мне придется пойти, чтобы прославиться. Сэр говорил правду: нужно быть на две головы выше всех остальных. Я притворилась, что не чувствую, как неприятно трет запястья веревка и давит на макушку блюдо.
И все же я невольно задумалась, не сдвинуться ли мне на десять шагов влево, в гостиную, поближе к дивану – так, на всякий случай, чтобы, если что, блюдо упало на мягкое. Сэр постоянно говорил о том, как вредно перестраховываться. Так мыслят только неудачники, тем самым заранее предопределяя свой провал. Но он ведь и не говорил, что я все шестьдесят минут должна простоять именно здесь.
Я решила, что не буду никуда ходить. Зачем нарушать равновесие? А потом – вот оно. Бывает, что это ощущение нарастает медленно, и тогда успеваешь прижать язык к нёбу или сказать «апчхи». А бывает, как сейчас, что оно возникает резко, из ниоткуда. Я поняла, что вот-вот чихну.
Я кинулась к ковру в ту самую секунду, когда мой нос и рот разразились чихом. Голова вдруг стала ужасно легкой. Словно в замедленной съемке я увидела, как блюдо падает, падает, падает. Тремя быстрыми движениями запястья я высвободила руки из веревок и успела поймать тарелку над самым полом.
С минуту я простояла на месте, скрючившись и тяжело дыша. Когда дыхание выровнялось, я вдруг заметила, как тихо стало на втором этаже. Проповедь Сэра стихла.
По телу прокатилась волна чего-то похожего на тошноту, только намного сильнее. Не могла же я не услышать, как он спускается по лестнице? Я задержала дыхание, но гулкий пульс продолжал отдаваться в ладонях. Ноги онемели и едва не подкосились. Я представила, как меня запирают в чулане, в собачьей клетке, в гробу, в непроглядной темноте, в ярком белом освещении, в красноватых проблесках. От страха не могла ни заплакать, ни даже всхлипнуть. Покрепче сжала блюдо потными пальцами и заставила себя оглянуться на лестницу.
Его там не было. Он еще не спустился со второго этажа. Я тяжело выдохнула, затем на цыпочках вернулась на кафель и снова поставила блюдо на голову. Убедившись, что оно не шатается, снова завязала веревку на запястьях. «Спасибо, Гудини».
Прислушалась, ожидая шагов отца. Через полминуты он спустился по лестнице, ворча:
– Твоей сестре прямая дорога в актрисы. – Он достал из кармана секундомер и бросил его на стол. – Все в порядке с ее ногой.
Через несколько минут секундомер запищал и завибрировал. Сэр посмотрел на экран, потом на мою голову и нажал на «стоп».
– Разрази меня гром, милая. Видишь, что бывает, когда ты всерьез задаешься целью?
