Остров большой, размером не меньше четырех или даже пяти футбольных полей, насколько я могу судить. Перед нами возвышается столб с бежевыми стрелочками. Одна указывает налево («СТОЛОВАЯ»), на длинное темно-зеленое здание, присоединенное к большому дому. Другие повернуты направо. Первая указывает на «ЗАЛ ДЛЯ ЗАНЯТИЙ» в модульном домике. Вторая – «ГОСТЕВЫЕ ДОМИКИ» – направлена на дома, стоящие кольцом в несколько рядов. Я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси. Со всех сторон высится стена высотой в два с половиной метра, но и она кажется маленькой в сравнении с нависающими над ней деревьями. Все это вместе полностью заслоняет океан. Отсюда даже волн не слышно, ведь вой ветра заглушает остальные звуки. Я покусываю ноготь на большом пальце.
Гордон поворачивается к Сандерсону:
– Пожалуйста, отведи миссис Дуглас и мисс Салливан в столовую пообедать, а потом отнеси их багаж в номера сорок два и сорок три. После обеда проведешь им обычную экскурсию по острову и покажешь, где их домики. – Он слегка кивает двум женщинам. – Приятного отдыха.
Потом поворачивается ко мне:
– А с вами я сам разберусь.
Сандерсон, спеша скрыться от внимательных глаз Гордона, послушно ведет Шерил с Хлоей в столовую. Он придерживает для них дверь, и все трое исчезают внутри.
Как только они уходят, Гордон переключает все внимание на меня. Он пугающе безмолвный, как и все это место. Где остальные гости? Я подумываю о том, чтобы сорваться с места и побежать к веренице домов, заглядывая в каждый, пока не найду сестру. Гордон, может, и крепкий малый, но меня уж точно не обгонит.
Двери столовой снова распахиваются. Наружу высыпают люди: молодежь лет двадцати с небольшим, удивительно бодрые старички и посередине толпа всех остальных возрастов. Невольно расслабляюсь от облегчения. Наверное, обед только что закончился. Вглядываюсь в лица, высматривая Кит. Обитатели «Уайзвуда» одеты в джинсы, дутые куртки и закутаны в шарфы для защиты от холода. Некоторые несут с собой стопки книг; у других в руках инструменты для уборки. Все выглядят расслабленными, но их движения осмысленные и целенаправленные. Две молодые женщины идут, запрокинув головы и высунув языки, хихикая и пытаясь поймать ртом снежинки. Все выглядят… как нормальные люди.
Даже счастливее, чем нормальные люди, если честно. У большинства нет мешков под глазами. Кожа сияет. Проходя мимо нас, они широко улыбаются. Никто не расхаживает в белых балахонах и не пьет кровь. Может, Кит прекратила общение со мной вовсе не из-за «Уайзвуда». Может, она даже не задумывалась, когда решила остаться здесь. Может, ей просто надоела сестра-всезнайка, критикующая каждый ее шаг.
Мы с Кит часто ссорились (из-за карандашей, велосипедов, мальчиков; из-за того, что она не хотела откладывать деньги на пенсию), но больше всего мы ругались из-за мамы. Кит ходила вокруг мамы на цыпочках. Позволяла ей лежать в спальне целыми днями, в то время как я вытаскивала ее из кровати и заталкивала в душ. Кит была маминой любимицей, потому что она никогда не давила, мирилась с ее слабостью, будто с еще одним членом семьи. Сестра нежничала с мамой, а мама – с ней. Они поглаживали друг друга по спине и договаривали друг за друга фразы. По вторникам мама и Кит обязательно собирали пазлы. Они прекрасно знали, как я ненавижу пазлы. Эти двое были словно одним сознанием, разделенным на два тела. Я пыталась добиться маминой любви достижениями: била рекорды по чтению школьной программы, подрабатывала спасателем в местном бассейне. А она лишь похлопывала меня по плечу и продолжала собирать пазлы.
В шесть лет у меня выпал первый зуб, и я старательно спрятала его под подушку. Зубная фея так и не пришла. Через несколько лет, когда первый зуб выпал у Кит, я уже знала, кто такая зубная фея – точнее, кто должен играть ее роль. Мне невыносимо было видеть на лице Кит разочарование, которое я сама однажды пережила. Поскольку денег у меня не было, я положила спящей сестре под голову свою любимую игрушку (плюшевого слоника, которого Кит давно мечтала заполучить) и спрятала в карман ее крошечный резец. Я как могла брала на себя то, с чем не справлялась мама: перед школой бросала в тостер замороженные вафли, проверяла, сделала ли сестра домашнее задание, умылась ли она перед сном. Может, поэтому Кит и прощала мамины слабости; у нее все-таки было детство.
Три года назад, когда у мамы обнаружили рак легких, мы с Кит начали еще чаще ругаться. Через год после похорон Кит объявила, что едет в «Уайзвуд». Знаю, ей было неприятно видеть, как я реагирую на мамины болезни. Она не знает и половины всей правды. Уже два года этот вирус пожирает меня изнутри.
Вышедшая из столовой группа рассеивается. С виду они, может, и безобидные, но кто-то из них прислал мне письмо с угрозами. Собравшись с мыслями, поворачиваюсь к Гордону:
– Не знаете, где сейчас Кит?
Он качает головой. Скрещиваю руки на груди. Его немногословность меня утомила.
– Как зовут вашего начальника?
Он усмехается:
– Моего начальника?
– Перед кем вы отчитываетесь?
