Аля пережимает собаке вену, выстригаю шерсть: на полу темно, вену видно плохо, и в памяти всплывает в каких условиях иногда приходится усыплять животных выездному врачу – на улице, на холоде, в жидкой грязи, в вонючем тёмном сарае, – всё это приходилось наблюдать, когда я волею случая оказывалась сопровождающей.
Коккер уходит легко, будто давно уже был к этому готов. Слушаю стетоскопом сердце. Тишина. Заворачиваем в простыню. Женщина оставляет его на кремацию и, продолжая плакать, уходит.
…Смерть. Избавление от боли и страданий.
Сейчас я лояльнее отношусь к ней, если понимаю, что процесс выздоровления будет долгий и с сильной болью или если всё безнадёжно. Например, недавно две сердобольные женщины принесли бездомного кота с оторванной гниющей нижней челюстью, сломанной в трех местах: под скальпированной кожей кишели опарыши, и сам кот был после кровопотери, в сильнейшем болевом и токсическом шоке. Видимо, машина сбила несколько дней назад, а увидели и принесли его только сейчас. Может, ещё не сразу в руки дался, пока полностью не ослаб.
Я обеими руками за жизнь, но, когда вижу подобное, эти самые руки не дрожат, и пациенты потом не снятся. Из двух зол выбирают меньшее, и смерть может стать избавлением от мучительной жизни. Жизнь вообще неотделима от боли, похоже.
И почему мне сейчас вспомнился этот кот?
«По закону парных случаев», – раздаётся в голове знакомый внутренний голос.
А, доброе утро. Проснулся. Не нужны нам такие парные случаи. Ну, пожалуйста…
…По иронии судьбы следующим на приём заходит мужчина со вполне себе здоровым молодым цвергшнауцером – окраска собаки называется «перец с солью». Это я запомнила потому, что, когда мы ещё были студентками, моей подруге очень захотелось шнауцера именно такого окраса. Ей продали рыжего щенка, сказав, что цвет с возрастом всенепременно изменится на нужный, и волноваться не надо. Тем не менее, щенок не только отказался вырастать в шнауцера, оказавшись простой коротконогой дворнягой, но и оставил за собой откровенно рыжий цвет, вызывая наше совместное и бурное веселье. Мы так его и звали, посмеиваясь: «Ну что, перец-с-солью?» В итоге, конечно, собака осталась у подруги и стала горячо любимой, хоть и рыжей, дворнягой.
– А мне бы собаку усыпить, – с ходу вырывает меня из забавных воспоминаний мужчина.
Простите? Контраст столь велик, что эта фраза опускается на голову тяжёлым обухом. Я перевожу взгляд с мужчины на молодую, добродушную, здоровую собаку и обратно.
– Эту?
Вы что, издеваетесь?
– Да, – как ни в чём не бывало отвечает мужчина уверенным голосом. И предупреждает дальнейшие расспросы следующим: – Мы недавно овчарку усыпили. Ну, потому что он соседку напугал. Вот, взяли шнауцера теперь. Зря взяли. Усыпите?
Что?
Меня начинает ощутимо колотить. ЧТО? У меня нет подходящих слов, и я просто стою и смотрю на него, как на нечто нелогичное, уродливое и несуразное. Он так уверен в себе и в том, что пришёл по адресу! В ушах нарастает шум, и я отчётливо понимаю, что сейчас задушу этого гада прямо в кабинете. Просто обниму его за шею, но очень сильно. Со всепоглощающей, блять, любовью.
– Иди, я поговорю, – выручает меня Аля, с силой выталкивая из кабинета – с клацаньем ногтей отрываюсь от стола, в который вцепилась пальцами. – Иди, иди… Чаю попей.
«Чаю попей», – раздаётся в голове эхом.
Чаю… Попей…
– Мы усыпляем только безнадёжно больных животных, – слышится Алин голос, пока я на деревянных ногах удаляюсь из кабинета. Она говорит что-то ещё, и я молю Бога, чтобы мужчина не начал орать что-нибудь вроде «И что мне теперь, камень ему на шею и в реке утопить?» или что они там орут в таких случаях, когда врачи не оправдывают ожиданий…
Остывший чай с заныканной когда-то на полке шоколадной конфетой возвращает меня в реальность. Отхлёбывая холодную горькую заварку, в которую он превратился, пока стоял в долгом ожидании, наблюдаю в камеру, как мужчина со шнауцером уходят.
– Что. Это. Было? – спрашиваю поднявшуюся наверх Алю.
– Да забей, – пожимает она плечами и протягивает конфетку. – Держи вот ещё одну.
…И в завершение дневной смены ко мне попадает загадочный вислоухий кот, взятый из питомника. Ему всего год. Зовут Сеня.
– Кушать перестал, – говорит его хозяйка – спокойная женщина средних лет.
Осматриваю кота. У него странная, слегка мокнущая кожа возле рта и на скулах: её поверхность покрыта чёрными жирными корочками.
– Чешется очень, – поясняет женщина, заметив мой интерес.
«Всегда спрашивайте у хозяев, чем они уже лечили пациента, – в голове всплывает правило номер дцать. – Спрашивай».
Спрашиваю.
– Вот, мы уже два месяца едим, нам назначили… – из маленькой сумочки женщина достаёт коробку с названием сильнейшего гормонального препарата. – По таблетке в день.
– Два… месяца? – спотыкаюсь на слове, стараясь не выдать чувств, всегда закипающих от негодования, когда дело касается необоснованной гормональной терапии. От осознания дозы моё кипение в разы усиливается
– Да, – кивает женщина, ни о чём не подозревая. – Нам так назначили. Мы четыре дня назад перестали его давать.
– Резко перестали? – спрашиваю я.
– Да.
