– Ну! Костная мозоль, – громким, обстоятельным, присущим ему голосом, спокойно поясняет Саша. – Всё ровно, красиво, как и должно быть. Зови людей. Будем снимать.
Таня облегчённо и громко вздыхает, приглашает хозяев с левреткой в кабинет и интеллигентным голосом начинает оглашать вердикт:
– Э-э-э… Мы тут с ортопедом посовещались, и…
Но мужчина – хозяин левретки, – посмеиваясь, перебивает её:
– Да мы всё слышали. Снимать так снимать.
Немая сцена…
…Вот снимок кота готов, несу его в кабинет, разглядываю места вхождения спиц в костную ткань: так и есть – отломки давно срослись, но в местах соприкосновения с металлом кость уже начала рассасываться. Ещё немного, и кота ждёт очередной перелом уже из-за размягчения кости. Дальше лучше вообще не загадывать – всякие гнойные костные воспаления, если и лечатся, то мучительными еженедельными блокадами с антибиотиком, и ощущения от них такие, будто под кожу вгоняют кипяток.
– Нужно снимать спицы, и снимать срочно, – говорю парочке, хотя хочется орать теми же словами, что и Таня, тем более, что тут-то сочные матюги как раз смогли бы отобразить реальность точнее некуда. Пытаюсь донести это до хозяев приличными словами: – Там, где входят спицы, кости уже рассасываются, есть сильное воспаление, и последствия могут быть очень тяжёлыми.
– Не, снимать не надо, – быстро отвечает парень, на что я почти полностью теряю дар речи. – Денег нет. Мы сами дома снимем.
Какого чёрта? Это вам трусы или носки, что ли?
– Без наркоза? – это всё, что я способна спросить при данных обстоятельствах.
– Ну а чё? – пожимает парень плечами. – Плоскогубцами откушу эти штуки и вытащу. Делов-то!
О, Боже, дай мне сил. Сейчас, главное, не настаивать, а то это будет выглядеть, будто я за банальную процедуру прошу кучу денег.
– Вы рискуете сломать ему кость повторно, – спокойно объясняю ему, – потому как она уже размягчилась. Процедура не из лёгких, и без наркоза её не делают. Повторный остеосинтез обойдётся вам гораздо, гораздо дороже.
Ну, откусить-то куски проволоки кот, может, и даст. А вытащить – нет уж, дудки. Это я прекрасно понимаю. Так и будет кот ходить с куском острой, торчащей из ноги проволоки. Хорошо ещё, если сам себя не поранит ею и не зацепится за что-нибудь в доме.
Отдаю снимок.
– Приходите, если что, – говорю напоследок и добавляю: – Мы работаем круглосуточно.
Они уходят. Эх, даже Таню звать не пришлось…
– Усыпишь собаку? – админом сегодня Алечка, которая знает, как я ненавижу эутаназию, и поэтому говорит она извиняющимся тоном.
– Что с ней? – устало спрашиваю её.
– Старость… – говорит она.
– Старость… – перебиваю её, продолжая нашу расхожую фразу: – это не диагноз!
Аля сутулится и виновато добавляет:
– Диабет ещё. Кушинга. Хозяйка там… рыдает.
Синдром Кушинга – это гормональное заболевание, вызванное опухолью в надпочечнике или гипофизе. Лечится недёшево, непросто и небезопасно. Нудно, долго, пожизненно. Плюс параллельные диагнозы и куча денег на их постановку. И самое противное, что даже после выяснения всего этого, назначить адекватное лечение получается не всегда. Одно дело – прооперировать и удалить надпочечник, поражённый опухолью, и всю жизнь колоть собаке уколы. Другое – если опухоль находится в мозге: тогда удаляют оба надпочечника и надо покупать дико дорогой препарат за границей, который тоже колется пожизненно. А если метастазы? Диабет этот ещё, чтоб его… как осложнение синдрома.
– Диагноз на Кушинга точный? – мурыжу Алю.
– Предварительный, – отвечает она предсказуемо и даёт старое, замусленное назначение. На бланке записаны показания измерения глюкозы и дозы инсулина, как документация по лечению диабета, который уже является для хозяев серьёзным испытанием.
Ну, если что, дексаметазоновые пробы, тест на гормон гипофиза, УЗИ надпочечников и повторные анализы крови, – вот что можно озвучить хозяйке в качестве альтернативы усыплению. Если она спросит.
– Зови.
Аля приглашает войти женщину, которая ведёт за собой чёрного, старого, истощённого болезнью коккер-спаниеля с объёмным животом и обширными залысинами на боках. Собака едва идёт, а женщина громко всхлипывает, уткнувшись лицом в мокрый носовой платок. Её расстроенный вид вместе со зрелищем старой, измученной собаки оказываются решающими. Никаких альтернатив я не предлагаю.
– Можно только… – женщина говорит сквозь слёзы, – усыпить не на столе?
– На полу? – удивлённо переспрашиваю её.
Вместо ответа она кивает головой.
Ладно. Видимо, поднятие на стол для собаки – уже стресс. Чувствую себя человеком, которому объявлено последнее желание умирающего. Тот избыточный кортизол, который циркулирует у собаки в крови, по иронии, является гормоном стресса, и добавлять его я, конечно, не собираюсь. На полу – так на полу…
Заношу формальности в журнал, говорю стандартное про действие применяемых препаратов, набираю их в шприцы.
– Присутствовать не обязательно, – предупреждаю женщину.
– Я останусь, – отвечает она.
