Хельга фон Бахштрассе, Ханс Ульрих Дитрих фон Бахштрассе цу Донау, Шнайдер фон Кранцер Уфер, Фридрих Фердинанд фон Ландграбен.
– Фридрих, – на полном серьёзе обращается к серому мордатому коту хозяин. – Веди себя хорошо.
Фридрих косит янтарно-жёлтыми глазами и стремится сбежать со стола. Вот Фридрих Фердинанд фон Ландграбен наконец провакцинирован и спрятан в переноску к Шнайдеру фон Кранцер Уферу, и я, наконец, не выдерживаю:
– Простите моё любопытство, но… поясните за клички?
– Ну, как же, – мужчина закрывает переноску на защёлку и выпрямляется. – Каждый из них назван в честь значимых представителей немецкого народа. А вторая часть имени – это улица, где они найдены.
– Угу, – многозначительно киваю я. – А чем плоха обычная, простая кличка?
– Совершенно недавно, – продолжает пояснять мужчина, – одна моя знакомая взяла себе котёнка, который упал в инвалидный пандус и застрял там лапой между горячими трубами. Спасатели предложили назвать его Мурзиком, – тут мужчина демонстративно морщится. – Мурзиком, понимаете?
– И что не так с кличкой Мурзик? – делаю серьёзное лицо, в жалких попытках не рассмеяться.
– Хотя бы потому, фрау, что котёнок оказался кошкой, и называться Мурзиком ему было бы непристойно, – мужчина делает паузу, снова встаёт в горделивую позу и продолжает: – Поэтому я дал ей кличку Ханна, в честь Ханны Райч73 или, если изволите, Ханны Арендт74. Вы же знаете, чем они знамениты?
– А какое получилось полное имя кошки? – отвечаю я вопросом на вопрос, лишь бы не сознаваться, что со знанием немецких выдающихся личностей у меня полный швах.
– Ханна фон Ахтунг. Хотя изначально она была названа Ханна фон Зонненаллее.
– Фон Ахтунг? – моё лицо принимает всё более удивлённый вид. – Это что же за улица такая?
– Видите ли, – поясняет мужчина, растягивая слова, словно ему очевидно, что мне действительно требуется больше времени для того, чтобы всё уяснить. – Она была найдена в городе, где улицы не имеют названий. Там есть только нумерация. Восьмой район и дом номер сорок два на немецком звучат так, – и он произносит нечто, отдалённо напоминающее слово «ахтунг»: – achthundertvierzig zwei!
Для меня это звучит страшным флюгегехайменом75, как и, собственно, любое слово, произнесённое на немецком языке; при всём моём уважении к немцам.
– А… – из интереса задаю последний вопрос, – эта кличка как-то отразилась на её характере?
– Конечно отразилась, – мужчина произносит слово «конечно» через «ч» и выпрямляется ещё больше, хотя, казалось бы, дальше уже некуда. – Ханà и полный ахтунг! Всему в доме!
Этими словами он завершает беседу и удаляется, унося Ульрихов и Фридрихов, и оставляя мне ощущение полной безграмотности в знании имён великих немцев.
Был бы он приверженцем культуры австрийцев, всенепременно увековечил бы в одном из своих котов Фриденсрайха Хундертвассера76, не иначе.
– Полный… Ландграбен… – говорю в воздух сама себе.
Девчонки в это время забирают в хирургию крупную беспородную собаку, суку.
– Что с ней? – задаю вопрос Свете, когда хозяин уходит «погулять».
– Шовник воспалился, – поясняет она по-простому. – Скорее всего не теми нитками зашили.
– После стерилизации, что ли? – переспрашиваю на всякий случай.
– Ага. Надомник оперировал. А теперь трубку не берёт.
Самое, пожалуй, худшее – это переделывать за кем-то косяки: потом сложно доказать, что осложнения могут быть вызваны вмешательством изначальным, а не повторным. Надеюсь, девчонки обговорили это с владельцем – серьёзным, внешне спокойным мужчиной, который вполне объяснимо озабочен возникшей проблемой. Как, вообще, люди рискуют оперировать на дому?
– Есть кто? – спрашиваю Свету, кивая в сторону холла.
– Нет пока, – улыбается она. – Иди, отдыхай.
– Ладно, – соглашаюсь я и проникаю в хирургию: люблю наблюдать за работой хирургов.
…Шовник, которым зашиты мышцы на животе собаки – это, действительно, «наружка». Так мы называем то, чем можно шить только кожу, потому что после заживления эти швы надлежит снимать.
Девчонки планируют удалить только их, наложив новые швы, но я в который раз всё порчу.
– А как вы думаете, – задаю в воздух вопрос, который невозможно проигнорировать, – чем перевязаны связки?
На несколько секунд воцаряется тишина, затем звучит доблестное «блять!», адресованное необходимостью копаться и искать связки в глубине собаки, и девчонки таки принимают решение сделать полную ревизию брюшной полости. Связки находятся легко просто потому, что воспаление там из-за того же шовника ничуть не меньше, чем на брюшине. Ещё немного, и из этих мест началось бы свищевание – это когда инородное тело ищет выход из организма, образуя между мышцами замысловатые ходы, похожие на работу жука-короеда. Так, после подобных стерилизаций, через некоторое время у сук по бокам тела обнаруживаются свищевые отверстия, из которых течёт гной.
С чувством исполненного долга и привкусом сделанной подлянки, пятясь задом, удаляюсь из хирургии. Мне всегда неловко давать советы хирургам, но если я смолчу, то лопну.
