После иголок, с которых я позорно сбежала, не закончив курс, шея стала болеть чуть меньше. И ещё, на счастье, у меня всё ещё есть Олег, после сеансов которого боль на какое-то время исчезает. Сегодня я как раз записалась к нему на массаж и, если выйду вовремя, то успею. Он не женат. Это круто. Я хочу быть его счастьем. Тёплым солнцем. Вдохновением. Радовать его глаза. Слушать голос. Быть рядом. Встречать после работы. Он настоящий… Не могу больше ждать. Так и сдохнуть недолго от одиночества и сенсорной депривации95.
Время приближается к окончанию смены.
Кутаюсь в тулупчик, накинутый поверх халата, и выползаю с Фараоном на крыльцо.
Кот Фараон принимает солнечные ванны.
Солнечные ванны для тебя, дружок, – самое то. Ты ещё не знаешь, что усыпление назначено на субботу, и решение обжалованию не подлежит. Стараюсь об этом не думать.
Без пяти минут до выхода, когда я, переодевшись, стою у двери и притаптываю в ожидании Эммы, двое парнишек, отдуваясь от быстрой ходьбы, заносят в клинику двухмесячного щенка – он лежит в открытой коробке.
Эмма, звеня связкой ключей, заходит следом, на ходу заглядывая в коробку и пытаясь определить, с чем они пришли.
– Что случилось? – спрашиваю я, в отчаянии осознавая, что моя больная шея сегодня останется без массажа и без Олега. Зато в сенсорной депривации.
Выясняется, что щенка искусала другая собака, и сутки он лежал в сугробе, потому что примёрз к металлическому забору гноем, вытекающим из раны. Голосил, само собой, пока мог.
– Усыпляй, да и всё, – говорит Эмма, оценив состояние щенка.
Парнишки, которые принесли его, согласны. Я понимаю, что чертовски опаздываю. Моя орущая шея почти физически ощущает расслабляющие мягкие горячие руки Олега. Это если я выйду с работы прямо сейчас. Усыпить?
– Он молока попил, – неуверенно произносит один из мальчиков.
Пациент, который ест, автоматически выпадает из списка безнадёжных. Так, ладно. Переодеваюсь обратно в халат и шлёпанцы. Осматриваю щенка. Множество дырок, везде: на крупе, откуда, собственно и вытекает гной, на лапах. Под кожей – хрустящая от воздуха эмфизема – это вовсю размножаются анаэробные агрессивные бактерии, попавшие с зубов кусавшей собаки. Хрусть, хрусть… Как первый выпавший снежок под ногами.
– Когда пѝсал в последний раз? – спрашиваю пацанов.
– Ну, – мнётся один из них, – вчера точно не пѝсал. Совсем. Он уже третий день не писает.
Третий? Это хреново и даже очень. Подозрения на порванный мочевой пузырь от этих слов только растут. Смотрим его на УЗИ – умеренно наполнен, но если дырочка маленькая, как бывает от зуба, то без контрастной урографии хрен разберёшь, насколько он целый. Может быть, уретра тоже разорвана. Ещё неизвестно, что там с тазом.
Ставим внутривенный катетер. Вводим противошоковые жижки. Так, дрожь – хороший признак. Выгоняю пацанов в холл и начинаю громко материться. Даём наркоз.
Обнаруживается, что нога прокушена в двух местах насквозь, а мошонка – так, что семенники в общей влагалищной оболочке торчат наружу, – кобели часто рвут друг другу то, что отвечает за генофонд. Но, что хуже всего, в паху обнаруживается дырка, проникающая в тазовую полость, и в брюшной уже накопилась какая-то красноватая жижка. Это капец. То ли в мочевом всё-таки дырка, то ли перитонит начинается, то ли всё вместе.
По уму надо его стабилизировать, делать под наркозом диагностическую лапаротомию и ревизию органов: зашивать всё разорванное и промывать всё испачканное. После чего назначать сильные обезболы, которых нет. И стоит такая операция дофигища – пацанам такую сумму не потянуть, а я бесплатно ничего делать не имею права. Я не Айболит.
«Просто признай, что не умеешь восстанавливать уретру! – звучит в голове. И добивает меня заумной фразой: субкутанное нефровезикулярное шунтирование! Хоба!»
Чо, блять? С-с-сцуко… Я даже не знаю, что это такое! Ты-то откуда про это знаешь? И: просыпайся уже, внутренний хирург!
Расширяю дырочку с проникающим ранением, зачищаю её, обкалываю антибиотиком и зашиваю наглухо.
«Заметаешь грязь под ковёр», – констатирует внутренний правдивый голос.
А что мне остаётся? Оперировать в нестабильность вообще опасно! Дренирую остальные дырки. Делаем препараты. Щенка начинает колотить – он выходит из шока и наркоза одновременно.
Не, ну каловый-то перитонит вряд ли. Кишки настолько скользкие, что продырявить их вот так, зубами – это маловероятно. Помнится, была у нас собака с огнестрельным – причём стреляли сзади, а пуля прошла до самого сердца, – через всю собаку. И ничего, цел кишечник оказался! Впрочем, наверняка никто не скажет…
Мочевой перитонит у щенка более вероятен, и если это он, или разорвана уретра, и моча будет выделяться в брюшную или под кожу – то капец. Блин… Он сейчас не настолько стабильный, чтобы делать ему полноценную лапаротомию – это я себя как бы утешаю. Это пациент не моего уровня сложности. Это вообще хирургический пациент!
Внутри уже кто-то хнычет.
