Я сдавливаю её маленькое сердце пальцами, через рёбра, а по щекам уже бегут слёзы. Нет. Нет, нет, нет! Это не должно было случиться! Это несправедливо! Это неправильно, чёрт возьми! Я не позволю! Я не согласна! НЕТ! Мы же почти закончили! Ведь всё было хорошо! Анализ крови в норме! Что я скажу хозяевам? Что, чёрт подери, я скажу им?
Снова УЗИ – сердце и не думает биться. Дыхания нет. Зрачки кошки постепенно расширяются и заполняют всю небесно-голубую радужку – верный признак того, что сердце окончательно остановилось.
Такие же зрачки я видела в автобусе у пожилого мужчины, который внезапно перестал дышать и потерял сознание. Я стащила его на сидения, уложив ровно, и упорно делала непрямой массаж сердца, ритмично налегая обеими руками на кость грудины. Тогда я орала:
– Кто-нибудь, помогите мне! Нам нужен вра-а-ач!
К нам подошёл, видимо, врач, посветил в глаза мужчины маленьким фонариком, махнул рукой и удалился на своё место. Потом мне объяснили, что если ты медик и не спас человека, то родственники могут тебя засудить, и такие случаи уже имели место быть. Поэтому не особо-то некоторые медики стремятся даже пробовать кого-то спасать на улице – себе дороже.
Вот тогда я и увидела подобные глаза, с максимально расширенными зрачками.
Водитель автобуса остановился на обочине, ожидая скорую помощь, и она приехала довольно быстро. Врачи выгрузили мужчину на носилки, разложенные на улице, и увезли, даже не пытаясь реанимировать. Они уже знали, что это будет зря. Потом я видела фотографию этого мужчины на листовке, наклеенной на доске объявлений у автобусной остановки, – там он тепло улыбался. «Помогите найти человека» было написано сверху. Через пару дней я приехала в морг и нашла его там. А родным так и не дозвонилась.
…Шесть минут – официальное время, выделяемое на реанимацию – давно прошли. Прошли даже десять. Все наши собрались у видеокамеры наверху и смотрят, как я тщетно пытаюсь вернуть уже мёртвую кошку к жизни. Сверху на неё, на шерсть льются ручьями мои горькие, отчаянные слёзы.
Это моя вина, ведь это я стояла на наркозе. Зачем я уговорила хозяев на санацию рта и удаление зубов? За короткое время мы бы успели вскрыть абсцесс, вывести из наркоза, и тогда бы она не умерла! Долбаный перфекционизм! Кому он нужен, если кошка теперь мертва? С этими зубами она прожила бы ещё несколько лет! Если бы не я…
Двадцать минут.
– Да отступись ты уже, – говорит Ира, трогая меня за руку.
– Нет! – я захожусь в новых рыданиях, отталкивая её руку. – Нет…
И продолжаю. Сильнее адреналина в сердце ничего нет, поэтому я просто дышу за кошку и продолжаю массировать сердце, нажимая на него пальцами. Тридцать минут. Я сражаюсь за неё, не понимая, что уже давно проиграла.
– Там… – осторожно говорит Аля, которая сегодня за админа, – к тебе по записи пришли. Дерматологический приём…
– Уйди-и-и… УЙДИ! – ору на неё в полный голос. – НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!
Сорок минут. А-а-а!.. Отчаяние заполняет всё моё существо. Пора признать очевидное. Я опускаюсь на пол, отпустив мешок. За что-о-о? За что мне это? Что я сделала? А-А-А-А! НЕ-Е-ЕТ!
Нет, ну, пожалуйста, нет! Горькие, горькие слёзы. Какое же я говно. Я говно, а не врач. Я её убила. Убила кошку. Я опускаю голову на руки, и сквозь пальцы на колени струятся солёные слёзы. Никто больше ко мне не подходит. Забиваюсь в укромный угол рентгеновского кабинета, подобрав под себя ноги и скрючившись в комок. Я убила её. Убила. Необдуманное решение – и вот результат.
Спустя ещё полчаса меня находит Аля, протягивает чашку с водой. Судя по запаху, корвалола там больше, чем, собственно, воды.
– Спасибо, – говорю ей, выпив едкое содержимое чашки до дна.
Аля кивает в ответ и неловко молчит.
– Прости, что наорала, – хлюпаю носом я. – Дерматологический, да?
– Ага, – сочувственно произносит она.
– А хозяева кошки? – тихо спрашиваю у неё.
– Ждут в холле, – отвечает она.
Они ещё не в курсе. Помню, как у ночной смены умерла кошка с тромбоэмболией – это состояние, когда в результате нарушения свёртываемости в сердце образуется тромб и закупоривает главный сосуд, из-за чего отказывают задние лапы. Боль при этом невероятно адская, а обезболивать особо нечем. Так вот, хозяину об этом не сказали, и он приехал совершенно уверенный, что всё в порядке. Долго мы тогда решали, кто пойдёт сообщать ему об этом. Но тут-то придётся мне, по-любому.
– Позови их, – тихо прошу Алю, подавив в себе очередной приступ рыдания.
«Да, дерьмо из тебя врач», – подтверждает внутренний голос, пока я умываю лицо от слёз и соплей. Непонятно правда, что он имеет сейчас ввиду: мою эмоциональность или свершившийся факт. Наверное, всё это вместе. Невозможно не согласиться.
