…Хозяевам я всё сообщаю как есть. Неожиданная остановка сердца. Да, на наркозе стояла я. Приношу свои извинения. Мне жаль. Мне так катастрофически жаль. Ира стоит рядом и тоже что-то объясняет про возможные сопутствующие факторы, которые могли повлечь остановку сердца: хронические вирусные заболевания, интоксикация, возраст, эндокардит. Хозяева реагируют спокойно, молча забирают кошку, упакованную в коробочку и уходят. От этого мне ещё тяжелее. Лучше бы они наорали, устроили скандал. Ещё один пациент на моё кладбище. Тяжёлый жизненный урок, из которого мне ещё многое предстоит вынести, помимо того, что я говно, а не врач.
– Что там дерматологический? – спрашиваю у Али, тупо глядя прямо перед собой.
– Ждут, – отвечает она. – Зову?
– Давай, – обречённо киваю головой я. – И отмени остальные приёмы.
Я извиняюсь перед хозяйкой почесушной собаки за задержку, и она даже не скандалит: видимо, мой зарёванный вид и лечебный воротник, надетый на шею, выглядят и так достаточно жалко.
…После приёма я стаскиваю с себя халат, комком толкаю его в шкафчик, молча переодеваюсь и ухожу домой, не дожидаясь окончания смены. Да, кошка была старая. Её смерть была лёгкая. Но на такие жестокие жизненные уроки уговора не было. С меня хватит этого дерьмища. Пошло всё на хуй. Я на такое не подписывалась.
Ира, с сигаретой в руке, стоит на балкончике второго этажа и наблюдает за тем, как я ухожу. Она молчит.
* * *
…Спустя неделю, вечером, когда я, отпивая вино прямо из бутылки, сижу на полу кухни, продолжая лить слёзы, раздаётся звонок в дверь. Нахуй. Никого не хочу видеть. Оставьте меня в покое. Да, я забила на работу совсем. Увольняйте. Иначе я убью кого-нибудь ещё. А мы так не договаривались. Пускай лечит тот, кто умеет это делать.
Вокруг, на полу валяется куча мокрых от слёз салфеток – подбираю одну и добавляю в неё смачных соплей. Снова звонок в дверь, уже настойчивее. Да что вам всем от меня надо?
А надо отключить телефон, чтобы меня уж точно никто не нашёл. Там уже миллион пропущенных… Шарю по столу рукой, пытаясь нащупать его, и тут же раздаётся звук, оповещающий, что пришло сообщение. Ну, кто там ещё?..
«Оля, блять, открой дверь!» – гласит смска. Отправитель: Ира. Ясно теперь, кто там за дверью. Тебя я впущу, ладно. Заходи.
Открываю, не с первого раза справившись с замком.
– Дозвонишься до тебя, конечно, – говорит Ира, едва бросив взгляд и тут же оценив моё «состояние нестояния».
– Привет, – отвечаю ей заплетающимся языком. – Проходи.
– А я… вот… – говорит она, демонстрируя початую пачку с антидепрессантами.
Сильное алкогольное опьянение неожиданно швыряет меня об косяк, после чего я неловко приземляюсь на пол, тупо осознаю своё положение в пространстве и начинаю медленно ползти по направлению к кухне, пробубнив под нос:
– Будь как дома.
Ира закрывает дверь, и мы идём на кухню, – она сопровождает меня на верхнем ярусе. Продолжать борьбу с гравитацией я не решаюсь, предусмотрительно оставаясь внизу.
– Буишь? – спрашиваю Иру, взяв бутылку с вином за горлышко и протянув ей.
– Ты спиваешься, мать, – констатирует она, осмотрев выстроенные у стены пустые бутылки. От вина отказывается. Приземляется рядом со мной – так и сидим, на полу.
Мой расфокусированный взгляд говорит однозначное: «А, и похуй».
– Девчонки там это… – говорит Ира и не заканчивает фразу.
Ну да, ищут меня, прикрывают мой зад. А я, вот. Вот она я. Отпиваю ещё один глоток, большой: вино горчит и обжигает глотку. Мне нужно как-то запить это попадание охуенным обухом по голове, наказание за гордыню и тщеславие. Щелчок по носу за самоуверенность, тупость и всезнайство. Пинок с пьедестала самолюбования.
– Я была так уверена, что всё под контролем, понимаешь? – произношу в воздух.
– Дай сюда, – говорит Ира, забирает из моих цепких пальцев бутылку, встаёт и выливает остатки вина в раковину.
У меня не хватает сил даже разозлиться на неё за этот беспрецен… беспре… цендентный… акт вандализма.
– Алкоголь убивает клетки мозга, – объясняет она дословно своё мнение относительно моего состояния.
– Мои и так уже все мертвы, – отвечаю ей, всхлипывая. – Я не могу смириться с этим, понимаешь? Это всё из-за меня, я это чувствую, я знаю, что это мой урок, а не твой или чей-то там ещё.
– Я тоже виновата. Мы обе, – говорит Ира, и эта фраза совершенно не утешает.
Доползаю на карачках до туалета и предаюсь долгой, изнурительной рвоте. Сначала на белый кафель унитаза выплёскивается бордовое вино:
– А… винишко… привет.
Потом густой, прозрачный кисель, который выделяет желудок, – этим он панически пытается защитить себя от алкогольного яда, и, видимо, его клетки ещё живы, в отличие от мозговых. Буду искать новую работу. Я не могу бесконечно быть умной и сильной, пытаясь заработать на пропитание. Я чертовски устала. Я не хочу больше получать трэшовые уроки в виде чужих смертей. Ну пожалуйста. Я пойду в уборщицы. Там никто не умирает.
Потом одна за другой приходят две мысли: «Скорую, что ли, вызвать?» и «О, нет, только не наше ЦРБ». И меня снова рвёт густой, прозрачной слизью.
