«Надо было как следует думать, прежде чем идти в ветеринарию, ДУРА», – чётко звучит в голове, прежде чем кто-то дёргает стоп-кран, и я проваливаюсь в черноту.
В то же мгновение сознание стремительно расширяется до границ безграничной Вселенной, и я вижу, что это уже не Вселенная, а сама Смерть. Бесконечное пространство вокруг переливается множеством огней, словно бы это драгоценные камни. Смерть… Необъятная, бескрайняя, ослепительно прекрасная, совершенная, бездонная, чёрная, всепроникающая, растворяющая в себе, красиво и спокойно принявшая в свои объятия мои разлетевшиеся от взрыва атомы. И я пропадаю в ней, такой невыразимо идеальной. Я вижу, что Смерть совершенна в той же мере, что и Жизнь, что и Любовь, – и что по сути это одно и то же. И что на самом деле Смерть – это не нечто отвратительное, внешнее, кровоточащее, безобразное, гниющее, поедаемое червями и жуками тело. Что на самом деле она – это расширение до размеров Вселенной, которая бесконечна, и миниатюра этого явления выражается в максимальном расширении чёрных, бездонных зрачков в глазах тех, кто уходит в её объятия. Это растворение среди всего, что есть; слияние, смешение с другими атомами и звёздами. Моя жажда заполучить Её становится всё слаще. Ясным, отчётливым пониманием приходит очевидное: смерть – это прекрасно.
Прихожу в себя от того, что кто-то яростно трёт мои уши горячими ладонями и затем сильно, звонко лупит по щекам. Яркий свет слепит правый глаз. Прихожу в себя.
– О, Ирка, – едва ворочаю языком. – Что ты здесь делаешь?
Я лежу на полу кухни. Ира светит мне в глаз фонариком от телефона – руки трясутся. Вспоминается тот мужчина в автобусе. Интересно, какого размера мои зрачки? Жмурюсь от яркого света.
«Ну дава-а-ай, выдай нам ещё синдром же-е-ертвы!» – ехидно звучит внутренний голос. Никак не могу понять, на чьей он стороне.
Ира удовлетворённо убирает телефон в карман. Пытаюсь приподняться.
– Лежи! – кричит Ира. – А то опять загремишь.
– Ир, я что, в обморок упала? – спрашиваю её. Воспоминания о белизне унитаза числятся в памяти головы последними. Всё ещё настойчиво тянет блевать, только нечем.
– Ну, сука, что ты сделала! – глухо говорит на это Ира, наконец выплёскивая свою эмоциональную злость, и затем кричит уже громко: – Ты нахера меня так пугаешь? – она вытряхивает из коробочки с антидепрессантами блистер с таблетками, выковыривает сразу две и закидывает себе в рот.
– Да я это… – оправдываюсь в ответ, и на этом аргументы заканчиваются.
– Скорую, что ли, вызвать? – панически кричит Ира, опять нашаривая в кармане мобильник.
– Не-не! Не надо скорую, – останавливаю её. – Мне бы капельничку. И кофе ещё.
– «Капельничку… кофе…» – передразнивает меня Ира. – Сейчас до машины дойду… не вздумай вставать!
Машинка у неё очень маленькая, смешная – французская модель стального цвета – на ней она и ездит по вызовам под песни любимой Патрисии Каас. Любит Францию, короче. Возвращается Ира быстро, с чемоданчиком, наполненным лекарствами, шприцами и катетерами.
– Давай вену, алкашка маргинальная, блин! – ворчит она. – Есть в этом доме спирт? У меня закончился.
– В холодильнике, – киваю головой я.
В холодильнике, где таблеток больше, чем еды, Ира находит маленькую баночку с припасённым сто лет назад чистым медицинским спиртом. Мажет мне кожу на руке, перетягивает вену широкой резинкой, с засохшей на ней собачьей кровью и ловко ставит внутривенный катетер. Приматывает его пластырем.
– Вообще от собаки ничем не отличается, – делится со мной впечатлениями.
– Гав, – отвечаю ей на это.
– В-в-вот… д-д-дура, – протяжно произносит Ира, налегая на согласные буквы и от этого искусственно заикаясь.
На карачках перемещаюсь в район кровати, преодолеваю эту высоту и следующие три часа лежу под капельницей. Время от времени желудок имитирует рвотные позывы, но блевать нечем – утираю слюни полотенчиком, заботливо принесённым Ирой. Противорвотное, введённое в самом начале капельницы, помогает только на стадии поглощения кофе. Полчаса он стоически держится внутри желудка, после чего победоносно извергается наружу, в зелёное пластмассовое ведёрко.
Ира удаляется на кухню и какое-то время говорит там по телефону, после чего возвращается и ставит меня перед фактом:
– Значит так. Ты послезавтра в смену со мной стоишь. Сможешь выйти?
– О-о-о… – издаю мучительный многогранный стон, которому позавидовала бы сотня поющих в брачный период китов.
– Один день тебе на реабилитацию, ясно? Если продолжишь пить – уважать перестану.
Откидываюсь на подушку. О каком уважении речь? Чувствую себя последним ничтожеством на свете. Мой авторитет перед коллегами, который я так долго и трудно зарабатывала все эти годы, бесследно погребён вместе с умершей кошкой.
– Мне домой, вообще-то, пора, – ворчит Ира, упаковывая свой чемоданчик.
– Да я в порядке, – отвечаю ей. – Поезжай. Катетер-то снять сумею, – и передразниваю: – «Вообще же от собаки ничем не отличается».
