– Точно в порядке? – Ира заглядывает в оба мои глаза по отдельности, не поддавшись на провокацию.
– Да ваще как огурец, – киваю головой. – Спасибо, что зашла… в гости…
– Ага, как огурец… – бубнит она. – Зелёный, в пупырышку.
Смачно щёлкнув замком на чемоданчике, она ещё раз оценивает меня взглядом и затем уходит, захлопнув за собой дверь. Весь следующий день я отпиваюсь водой и лежу, с ужасом думая о предстоящей смене.
* * *
…С утра еле-еле перекатываюсь с матраса на пол, где лежу ещё полчаса, уговаривая себя пойти поставить чайник. Снова просыпается адская боль в шее, будто всё это время ожидавшая, когда же я, наконец, соберусь идти на работу. Надеваю платье задом наперед и наизнанку – так и приползаю на работу. Красотка, чо. Боевой врач.
Начинается смена с парных случаев: двух блюющих шпицев. Даже причина у них похожа – на этот раз это свиные почки с гречкой и свиное же запечёное ребро. Отпустив первого, а затем пригласив и выслушав второго, я с сожалением думаю, что надо было принять их одновременно, – сэкономила бы время. А так приходится рассказывать одно и то же по второму разу. Никогда не угадаешь – парный это случай или нет.
Затем идут повторники и прививки, и это хорошо, потому что думать сейчас я катастрофически не в состоянии. Наверное, кусок мозга всё-таки благополучно откинулся от алкоголя. Какая-то часть меня пребывает в переживании фантастической, чёрной, бездонной, вселенской смерти, вызывающей сладкую тоску и острую жажду одновременно.
«Детка, твой крышак едет. Приём, приём!» – веселится клоун внутри.
Несмотря на это, я общаюсь с людьми официально и с максимально построенной дикцией, что попахивает профессиональной деформацией.
«Перегаром от тебя попахивает, – передразнивает голос внутри, – а не деформацией».
Многие благодарят за работу – это звучит искренне, мило… и прямо противоположно тому, что я чувствую внутри: усталость и абсолютное выгорание. Никак не реагирую. Во мне нет удовлетворения от того, чем я занимаюсь, нет энергии. А надо смотреть людям в глаза и убеждать их, подробно рассказывая о причинах болезни. Почему я перестала даже настаивать на необходимости лечения? Это плохо? Или я превращаюсь в рядового врача, бездумно и схематично назначающего стандартное лечение? Где мой индивидуальный подход к каждому пациенту? За что вы меня хвалите, блин…
Сегодня я овощ. Осознанный овощ.
– Пойдём, – говорит Ира, тихо подошедшая сзади, – на наркозе постоишь.
От этой фразы я подскакиваю на полметра вверх и ору:
– А-а-а!..
– Да не ори ты, – успокоительно говорит она, положив руку на плечо, и поясняет, пока я не передумала: – Йорку зубы молочные удалить. Всего-то.
На ум тут же приходит случай, как мы с Сергеем ночью принимали рожающую собачку, тоже йорка, которая не могла родить одного, крупного щенка. Собачке побрили живот, дали наркоз, интубировали, привязали, обработали операционное поле, и Сергей уже было поднёс руку со скальпелем к белой линии живота, как она перестала дышать.
– Серёж, – мой писклявый от ужаса и паники голос огласил операционную. – Она не дышит!
– Да брось ты, – отмахивается Сергей, прочертив в воздухе лезвием кривую. Я чересчур мнительная, и поэтому он мне не верит. – Тебе, небось, кажется.
Всматриваюсь в собаку. Поправляю на её языке прищепку от прибора, который показывает содержание кислорода в крови. Прибор с запозданием начинает показывать стремительное падение кислорода, и язык собаки приобретает зеленоватый оттенок. Её грудная клетка остаётся неподвижной. Всё это происходит в течение нескольких резиновых секунд, которые длятся вечность.
– Блять! – ору я так громко, что хозяин, оставленный в холле, наверняка это слышит. – СЕ-РЁ-ЖА! ОНА НЕ ДЫШИТ!
«Живе-е-е-ей! Действуй!» – орётся внутри головы.
О, эти слабые, чувствительные, искусственно выведенные собачки! Перепроверить положение интубационной трубки? Хуже точно не будет! Сергей разочарованно кладёт лезвие обратно на стерильный столик для инструментов.
– Переинтубируем! – отчаянно кричу ему, сдувая манжету на интубационной трубке, вытаскивая её и хватая другую. Суетливо паникую, едва сдерживаясь при мыслях о самом худшем.
Сергей вздыхает, берётся за голову собачки, открывает ей рот и максимально вытягивает язык. Подсвечиваю себе фонариком. Вот он, надгортанник. Спавшиеся черпаловидные хрящи. Ларингоспазм. Протискиваю трубку между ними, прямо в гортань и под контролем зрения. Раздуваю пустым шприцом манжетку – это фиксирует интубационную трубку внутри трахеи. Проверяю, нажимая на рёбра собачки рукой, и в такт моим нажатиям из трубки выходит тёплый воздух, – значит, всё на месте.
Так, переинтубировали, отлично. Мешок Амбу и кислород; Сергей дышит за собачку, я торопливо ломаю ампулы из реанимационного набора. Ч-ч-чёрт, распорола палец…
