– Нет, – отвечаю ей честно. – Я хочу бантики. И новое платье. А не тромбоцитопению. А не копростаз. А не глистов. Я хочу спать до обеда, ходить на свидания, вязать шарфики, клеить красивые коробочки. Выйти, наконец, замуж. А не всё вот это вот. У меня голова скоро взорвётся!
– А-а-а… – отвечает Аля, подобно Тане и не менее многозначительно. Она поднимает вверх только одну бровь, и от этого её ирония выглядит ещё более гипертрофированной.
В следующую секунду в кабинет врываются трое: мужчина и две женщины, с маленьким беспородным щенком на руках.
Не успеваю я спросить, что случилось, как одна из женщин, задыхаясь, произносит:
– Машиной… Передним колесом…
Щенок хрипло и тяжело дышит. Мужчина кричит:
– Сделайте что-нибудь, умоляю, пожалуйста, спасите его!
«Ебучий гондурас!» – оглашает оценку состояния щенка внутренний голос.
– Та-а-ань! – нервно кричу я снаружи.
Судя по лицу Тани, прибежавшей из хирургии, при виде щенка внутри неё звучит тоже нечто гондурасистое.
Мы ставим внутривенные катетеры – два, для двух капельниц, – лупим противошоковые жидкости. Шок вызван как кровопотерей, так и, в большей степени, болью. Аля приволакивает кислородный концентратор. Дальше – хочешь не хочешь – регистрация в журнал.
Ведение тяжёлых пациентов и интенсивная терапия – это довольно дорого, и первое, что мы обязаны сделать – это взять у владельцев подпись, что они в курсе о крайне тяжёлом состоянии пациента. Ставлю печать с соответствующим текстом:
– Распишитесь.
Мужчина тоскливо воет, хватает ручку, делает закорючку в журнале:
– Ну, это обязательно сейчас-то? – кричит он так, что мне становится не по себе.
Чёрт… Знаете, я тоже переживаю, но не могу поддаться этому целиком, иначе будет сплошная жалость, а не реальная помощь. Пока Таня занимается щенком, я быстро заполняю данные в журнал: телефон, адрес. Пишу и одновременно стремительно думаю. Следующим шагом выгоняю людей из кабинета:
– Ждите в холле.
Щенок скорее всего умрёт, но процесс этот – зрелище не для слабонервных.
«Уж точно не для тебя», – поддакивает кто-то внутри.
Таня колдует с противошоковыми. Вообще удивительно, как щенок ещё жив. Он хрипит, из носа и рта льётся кровь.
Откачиваю воздух из грудной полости, а он не заканчивается. Иногда в шприц попадает алая кровь. Это может означать только одно – лёгкие раздавлены в лепёшку, и вдыхаемый воздух сифонит в грудную полость, заставляя лёгкие спадаться тряпочкой. Плюс легочное кровотечение, множественные переломы рёбер. Даже если найдётся донор крови – лёгкие заменить невозможно ничем. Работаем в четыре руки.
Позитивного диалога не получается:
– Пневмоторакс, кровотечение, переломы, болевой шок, – констатирует Таня риторически.
– Да там всмятку всё, спасать нечего, – киваю, соглашаясь.
Ну вот и поговорили. Пневмоторакс – это мягко сказано. Будь всё не так страшно – надо было бы наркозить его, интубировать, подключать к ИВЛ110, открывать грудную полость и зашивать лёгкие, если это возможно. Или хотя бы поставить грудной дренаж, чтобы он мог дышать, а мы могли откачивать воздух, не тыкая иголкой между рёбрами. Но, судя по всему, лёгкие восстановлению не подлежат. Оперировать в грудной полости умеют единицы, не здесь и не сегодня, и не на лёгких, насквозь пропитанных кровью.
Без стабилизации операция превратится в эутаназию с первых же секунд – даже разрез сделать не успеешь. Даже обезболить особо нечем.
Полная, абсолютная беспомощность. Несколько тонн металла, раздавившие маленького щенка всмятку. Будем пытаться для начала стабилизировать его.
Аксиома номер дцать: «Смерть происходит по двум причинам: это либо остановка сердца, либо остановка дыхания».
Мы делаем, как это говорится, всё, что в наших силах и непрерывно откачиваем воздух из грудной полости. В течение получаса щенок выходит из шока, поднимается на лапы, кричит от боли и вскорости умирает.
Пусть я буду за смерть, а не за боль. Когда-нибудь у нас появится разрешение на применение наркотических обезболов, но пока приходится обходиться тем жалким арсеналом, что есть. Вынуждать пациента жить, несмотря на адскую боль – вот что крайне бесчеловечно. А смерть – она обезболивает.
«Какой из тебя врач, если ты не боишься смерти?» – звучит в голове.
Выключаю кислородный концентратор. Окончание его шумной работы после реанимации чаще всего обозначает одно: пациент умер.
– Принеси… коробку, – говорю Але, на лице которой написано острое, мучительное сострадание. Если она пойдёт по этому пути, то долго здесь не протянет. Уж я-то знаю.
Для щенка это лучший сценарий, однозначно. «Повреждения, не совместимые с жизнью» и «мы не Боги» звучат в голове, как спасительное оправдание нашей беспомощности. Но от этого почему-то ничуть не легче.
Не работа, а сплошной беспросветный пиздец.
Вечером приходит ротвейлер с одышкой, тахикардией, аритмией и расщеплением тонов сердца. Ему поставлен диагноз – дирофиляриоз.
