«Н-да, – хихикает голос внутри, – а ты бы написала одно слово: „Кому?“ и на этом успокоилась».
…Дальше приходит истощённый тойтерьер, который потерялся две недели назад, а нашёлся только вчера, в борозде, на распаханном поле. Уже приходили этой ночью. Хозяйка негодует, что наша врач не предложила им капельницу, хочет жаловаться. Защищаю коллегу.
– Капельница практически ничего не меняет, если собака ест, пьёт, и нет рвоты. Ест?
– Да.
– Пьёт?
– Да.
– Рвоты нет, – и это даже не вопрос, а утверждение.
– Нет.
– Ну и кормите его уже почаще и побольше.
– А кровь можно сдать?
– Да, если хотите. Но она вряд ли что покажет у молодого животного.
Взять кровь, если владелец волнуется – это святое. Капельницу всё-таки делаю – с витаминками.
– Не накручивайте себя, – напоследок говорю хозяйке собачки.
Уходит, вроде, успокоенная.
Мне нужно пройти психологические курсы, однозначно.
«Аха», – поддакивает внутренний голос с усмешкой.
Намёк понят. Вот только сейчас помолчи!
Следом двое мужчин приносят вирусного кота.
– Он где-то подрался! – говорит один из них.
Достают из переноски. На носу и подбородке кота – калицивирозные язвы, покрытые корочками, – редко когда увидишь такое яркое, показательное проявление. На языке, зато – ни одной. Температура – сорок.
– Это вирус, – говорю.
– Да ладно! – недоверчиво отвечает один из мужчин. – Вряд ли!
Для хозяев все кожные болячки – это лишай, всяческие язвы – это подрался, а парвовирусная дрисня – это соседи отравили. И лечится всё водкой, если кто забыл.
– Прививок нет? – задаю уточняющий вопрос.
– Нет, – соглашается всё тот же мужчина.
– Температура высокая, – говорю очевидное. – Плюс язвы на носу. Калицивироз.
– Да подрался же! – утверждает другой мужчина, желая услышать то, что хочется.
Тут в кабинет вбегает Ира и направляется к шкафу с препаратами. Мельком она бросает взгляд на кота и голосом а-ля «сомособой» вторит:
– Калицивироз, смотрю…
О, спасибо, коллега!
– Ладно, – смиренно соглашается один из мужчин, – делать-то что надо?
Объясняю схему лечения.
Запиливаю коту пару уколов, обрабатываем ему язвы. Отпускаю их.
…Затем беру перерыв и в ординаторской съедаю свою кашу, забравшись с ногами на диван. Аля, когда я ем, никогда меня не беспокоит. Забо-о-отливая наша. Пыхтит только, пробегая мимо, когда список ждущих на приём разрастается быстрее, чем я ем. А ем я, кстати, довольно быстро.
После обеда бегут хирургические пациенты, и девчонки зашиваются. Шум кислородного концентратора и пищание приборов в хирургии не умолкают.
Две покусанные маленькие собачки приходят одновременно. Солнечный день выгнал всех на озеро, все расслабились и поотпускали свою мелюзгу в свободное беганье.
Всё произошло вполне предсказуемо.
Пролапс, подкожная эмфизема, шок, диафрагмальная грыжа. Помогаю ставить внутривенные катетеры, откачиваю воздух из лёгких. На этом моя роль заканчивается – назначения пишут другие.
Затем приносят собачку, сбитую машиной. Разрыв лёгких; изо рта и носа, в интубационной трубке – кровавая пена. Хозяйка рыдает. Хозяин держится. Реанимационный набор. Пункция грудной полости: сорок миллилитров воздуха, в конце – кровь, что говорит о пневмотораксе и легочном кровотечении. Разрыв лёгких, несовместимый с жизнью. И ещё одна быстрая смерть.
Хозяин собачки тихо плачет:
– Как я сыну скажу?
Огромный мужик стоит у стола и, тихо всхлипывая, плачет! Господи, пристрелите меня! Почему это происходит в моей реальности! Я такое не выбирала!
«А кто это выбрал? – внутренний голос пытается заострить моё внимание на чём-то очень важном, но сфокусироваться не получается. – Кто выбрал эту, твою реальность?»
Вопрос остаётся без ответа. Шмыгаю носом. Реальность…
С помощью перекиси отмываю собачку от крови и заворачиваю в белую ткань, на которой тут же проступают новые ярко-красные пятна. Уходят.
…Тяжёлый осадок. Можно уже какой-нибудь лёгкий случай со счастливым концом? Ну, пожалуйста… Очень хочется пойти в каморку, где складированы пустые коробки, и отпинать их ногами, рыдая от беспомощности. Неправда! Я это не выбирала! Оно само!
Вместо коробок помогаю узить ротвейлера. Быстро растущая опухоль печени. Огромные каверны, перетекающие одна в другую.
И дальше – молодой вислоухий кот из питомника. Возраст – всего семь месяцев. Жалобы на «запах изо рта». Вскользь упоминаю о лейкозе кошек и гингивите, хозяйка соглашается на тест. Беру кровь, отправляю их домой, обещаю отзвониться. По тесту – едва видимая полоска, лейкоз – положительно. Обхожу всех наших – кто-то, в том числе и я, как главный пессимист, уверенно видит её, кто-то – нет. Звоню хозяйке.
– Тест на лейкоз слабо положительный, – сообщаю ей плохую новость.
– Ага. Я поняла, – отвечает она безмятежно.
– Нужно через месяц подойти повторно, сделать более дорогой тест, для подтверждения, – продолжаю я и пытаюсь донести главное: – Прогнозы при лейкозе плохие.
– Да-да, я поняла, – бодро поддакивает женщина на мой приговор.
Возможно, её угнетала неопределённость, а теперь вот, хоть что-то: диагноз почти готов.
