Словом, они пришли через неделю – прыщик стал больше. Доктор заподозрила неладное и дала им адрес онкологической клиники. Они поехали не сразу, а только через ещё пару недель, когда опухоль захватила уже полчелюсти, изрядно её деформировав. И врачи в той клинике сказали, определённо, с обвинением:
– Если бы Вас направили сразу, мы назначили бы химиотерапию, и у кошки всё было бы хорошо. А теперь, извините, слишком поздно.
Хозяева, естественно, поняли это однозначно: виноват врач, который принимал их первым.
Делаю капельницу, испытывая смешанные чувства: мне жалко и эту кошку, которая обречена, и её расстроенных хозяев. И ещё я думаю о шарпее, который полчаса назад умер у нас на столе уже на пятый день после начала назначенного курса химии…
– Химиотерапия – не панацея, – и это всё, что я могу сказать в наше оправдание.
Всегда будут болезни, против которых мы бессильны.
Меня всегда настораживали врачи, которые ругают своих коллег. Врачебную этику никто не отменял, и её отсутствие у коллег не добавляет им уважения. Молча доделываю препараты, забинтовываю катетер. Прокричавшись и проплакавшись, женщины немного успокаиваются и молча уходят.
– Ну, ты как? – спрашиваю Алю.
Подвывая, она выходит из угла, и мне приходится обнять её, чтобы успокоить.
– Они меня чуть не поби-и-или, – жалуется она. – С ме-е-еста в карье-е-ер… Ворва-а-ались…
…Ближе к вечеру поступает лабрадор с подозрением на отравление.
С громким грохотом входных дверей и криком: «Пропустите!» в кабинет врывается крепкого телосложения мужчина, с собакой на руках. У лабра судороги, рвота и полукоматозное состояние.
– У него сердце остановилось! – кричит мужчина. – Я его только что… Реанимировал!.. Спасите его!
Хватаю стетоскоп. Слушаю сердце. Стучит, но брадикардия. Слюни текут рекой, как будто собаку немилосердно тошнит. Судороги с признаками отравления… яд догхантеров, что ли?
– Что-то съел на улице? – веду допрос, параллельно ставя внутривенный катетер: собака сильно и судорожно дёргает лапами, и мужчина, который держит их, пытаясь помочь, невольно мотыляется вместе с ними.
– Мог, – сухо отвечает он, изо всех сил упёршись боком в край стола и крепко зафиксировав лапы руками. Умудряюсь в перерывах между конвульсиями попасть собаке в вену и быстро примотать катетер пластырем. Набираю две пробирки для анализа крови – капли брызжут во все стороны, заляпывая стол красным.
– Раньше судороги были? – нужно исключить хотя бы эпилептиформные припадки.
– Не было, – отвечает мужчина. И добавляет: – Моим соседям месяц назад так собаку отравили. Тоже с судорогами. Теперь, похоже, взялись за нас.
– В аптеку, быстро! – пишу на листочке противоядие. – Берите всё, что есть. Шесть пачек точно.
Мужчина убегает, а я откапываю из заначных закромов несколько ампул спасительного препарата и постепенно добавляю его шприцом в капельницу. Собаку продолжает колбасить, она без сознания. Добавляю параллельно наркоз. Яд действует и на сердце, ведь сердце – это тоже мышца, поэтому судороги нужно снимать во что бы то ни стало. Смерть от этого яда потому и происходит – спазм мышц диафрагмы, из-за чего становится невозможно дышать, дополняется спазмом сердечной мышцы. Очень страшная, чудовищная смерть на самом деле.
Нужно подтащить поближе реанимационный набор, интубационные трубки и прочее…
Возле стола на полу быстро образуется лужа слюны. Не поскользнуться бы.
Надеюсь, эти догхантерские замашки не примут характер эпидемии. По иронии, яд, который они применяют, продаётся в аптеке свободно, а вот антидот к нему есть далеко не везде. Но это ещё что! К крысиному яду вообще эффективного противоядия не достать! Только аналог, который действует спустя неделю и имеет побочку вместо стандартного антидота, успешно применяемого за границей…
Мы же, как всегда, опаздываем, и не только в диагностике болезней и их лечении.
…Часть препарата колю внутримышечно.
И дальше встаю перед выбором. Ненавижу, кстати, выбирать. Дело в том, что если это действительно отравление препаратом, который догхантеры используют в своих приманках, то антидотом для средней дозы яда является шестьдесят миллилитров противоядия. То есть шесть упаковок сразу. Внутривенно. Это офигенно много, просто нереальная куча ампул! К тому же нужно быть твёрдо уверенной, что это тот самый яд, потому что, если верить другим иностранным источникам, антидот сам по себе способен вызвать остановку сердца. То есть, если это не отравление или яд другой, то такой дозировкой я рискую грохнуть собаку. Что бы я ни сделала – остановка сердца маячит перед глазами, словно плакат, написанный большими красными буквами.
«Она убила её! Убила!» – в голове гулким эхом звучит голос женщины – хозяйки сфинкса с аденокарциномой.
Отгоняю эту мысль. Ладно, начнём с анализа крови. Через несколько минут экстренный анализатор выдаёт мне листок с основными показателями: один печёночный повышен, остальное в норме. Очень похоже на отравление.
Хозяин собаки быстро возвращается и шумно вываливает из-за пазухи на стол пачки с препаратом.
– Вот! – говорит он. – Всё, что было, скупил.
