Таня ставит катетер, и мы забираем кота в операционную. Иголка оказывается со стороны глотки наполовину воткнутой в язык. Держу голову кота так, чтобы шея была вытянута и попутно открываю за кота рот, пока Таня манипулирует инструментами, стараясь аккуратно извлечь иглу. Наконец, это удаётся, но вслед за иглой тянется слюнявая нитка… Затаив дыхание, извлекаем её – она выползает легко и свободно.
Вздыхаем с облегчением. Кот быстро приходит в себя после наркоза.
Бенгальский кот просыпается от наркоза после извлечения инородки.
По закону парных случаев следующей оказывается кошка, тоже с инородкой. Но на этот раз инородка находится в лапе – это рыболовный крючок. Мужчина, в сопровождении пятерых шумных приятелей, заносит огромное ватное одеяло, и от изобилия людей кабинет внезапно становится очень тесным. Все мужики в ватниках и валенках с огромными чёрными калошами. Рыбаки, что ли?
– Предупреждаю: она дикая! – говорит мужчина, и внутри меня всё напрягается.
Он вытряхивает на стол всклокоченную трёхцветную молодую кошку. Довольно легко она даёт себя зафиксировать, и вот мы уже спокойно разглядываем гигантский рыболовный крючок – тройник – и лапу, которая нашпигована на него сразу двумя мякишами. Насквозь.
– Мы хотели плоскогубцами снять! – поясняет мужчина, один за всех. Станешь тут дикой.
– На наркоз согласны? – спрашиваю его. Кивает.
Наркозим внутривенно, и кошка, облизнувшись, обмякает на столе.
– Крючок целым нужен? – ради порядка спрашиваю я.
– Не-е-ет! – басят все мужики разом: хор стоит такой, что стены ходят ходуном.
Огромные кусачки мне в помощь. Протираю их спиртом. Поливаю лапу кошки антисептиком. Прицеливаюсь со словами:
– Так, закрыли все глаза!
Щёлк! Кусок крючка улетает куда-то на пол. Щёлк! Ещё один откусывается и остаётся на столе. Извлекаю крючок из лапы, накладываю мазь и повязку. Кошка просыпается от наркоза, делаю ей антибиотик.
Мужики кладут её обратно в одеяло – так и уносят.
Люблю такие случаи – они заставляют улыбаться. В последнее время всё больше приносят безнадёжных, и эта череда смертей и усыплений изрядно действует мне на нервы. Так что кошка с крючком в лапе – как глоток свежего воздуха в этом бесконечном потоке тяжело больных животных.
Ловлю себя на том, что глупо улыбаюсь, когда приносят «просто показать» какого-нибудь котёнка или щенка, чтобы проконсультироваться по поводу кормления и содержания. Первые три минуты просто наслаждаюсь его присутствием, копошась пальцами в шерсти, нежно тиская и вынуждая себя говорить взрослым, профессиональным голосом. Тогда как хочется подурачиться и начать говорить по-детски.
«Ути-пути, мой малы-ы-ы-ыф! – внутренний голос отрывается за меня на полную катушку. – А кто у нас тут такой мыфонок-малыфонок? Друфок-пирофок? Чьи тут лапки-царапки? Чей тут носик-курносик? Глазики-алмазики! Пирожо-о-очек ты мой сла-а-аденький!»
– Эй! – Алин голос возвращает меня в реальность.
Сказочное видение тает в воздухе, а вместо него остаётся дикая боль в шее и операция по поводу удаления матки у беременной кошки. Как это называется… Аборт на поздней стадии плюс овариогистерэктомия.
«Убийство трёх котят – более точное и корректное название», – ядовито и зло подсказывает мой внутренний голос, резко прекратив говорить умильно и жизнерадостно.
Кошка из приюта, но, несмотря на это, она необыкновенно красивая – черепаховой окраски, – а подшёрсток пёстрый, бело-серый, пушистый. Я стою анестезиологом, и на глаза наворачиваются слёзы. Эпидура, само собой, сделана, но помимо этого я ушатываю кошку так, чтобы у котят не было даже желания начать дышать. Внутриутробное усыпление котят. Потому что я ненавижу, когда отрезанная матка шевелится в тазике.
…Моя надежда, что хотя бы вечер обойдётся без усыплений, бесследно тает в воздухе, – под конец смены приносят на эутаназию собаку.
В кабинет заходят мужчина и женщина. За ними, неуклюже переваливаясь с лапы на лапу, послушно плетётся рыжая такса. Поводок в руках у мужчины. Он же подхватывает собаку под передние лапы и грузно водружает её на стол. Такса садится и с любопытством смотрит на окружающее. Зачем они здесь – она не понимает. Зовут Лейла.
– С чем пришли? – спрашиваю я, хотя Аля уже узнала, что они на усыпление и сказала мне об этом. Но мне важно услышать их интонацию.
– Усыпить собаку, – мужчина краток, и никаких эмоций в его голосе нет.
В таких случаях я принимаю решение ещё и глядя на хозяев. Если человек явно расстроен – плачет, у него дрожит голос, он почти не разговаривает, – то чаще всего случай действительно безнадёжный, что подтверждается анализами и при осмотре. Таких я даже не «пытаю». Если собака безнадежно больна и при этом горячо любима – это слышно с первых слов хозяев. Чаще всего даже мужчины плачут и не могут спокойно продиктовать адрес и телефон – голос срывается. Этот говорит спокойно.
– Усыпить? А что с ней? – спрашиваю снова я.
