Остаток вечера я лежу шеей в подушке, мыча при виде Али. Мне больно физически и плохо эмоционально. Иногда я ненавижу и себя, и свою работу. С кем мы сражаемся? Против кого?
Кто-нибудь, сжальтесь. Пристрелите меня… Это какой-то пиздец. Полный пиздец.
Утро начинается опять с усыпления таксы, на этот раз парализованной. Её приносят две женщины, и сейчас они обе понуро стоят у стола.
Несколько минут посвящаю перечислению альтернатив, потому что даже у таких животных состояние нельзя назвать безнадёжным.
– Шанс есть. Может, передумаете? Можно сформировать спинальную походку, – говорю им. – Адрес реабилитационного центра напишу, поедете?
– Нет, – категорически отказывается от альтернативы хозяйка собаки.
Молча и демонстративно набираю шприцы. Мне жалко таксу. Решение принимают они, и ответственность – на них, но убивает всё равно врач. То есть я. И я могу отказать, просто сказав: «Нет». Но в безболезненной эутаназии с нашими препаратами какая-никакая уверенность есть, а так они поедут в другую клинику, где усыпляют неизвестно чем. Хотя, может, тоже гуманно.
«Не тяни уже. Бери ответственность».
Да давай, хрен с тобой. Ох-х-х… Надеваю перчатки.
У этой таксы второй случай межпозвоночной грыжи, в новом месте, и повторный паралич, так что хозяйка месяц назад уже прошла весь ад, наполненный капельницами, сложнейшей операцией, реабилитацией, лечением пролежней, отдавливанием мочевого пузыря несколько раз в день, тасканием на руках и прочими моральными издержками.
Проверяю рефлексы: гиперфлексия одних, отсутствие других.
Я думаю, что сейчас уговорю эту женщину еще на неделю лечения и пару месяцев реабилитации, обнадежив ее. А результат будет маленький или никакой.
Уход за такими животными довольно тяжёл. Летом мухи, привлечённые запахом от подтекающей мочи, откладывают яйца, и задняя часть животного, если не уследить, начинает кишеть опарышами. Памперсы, которые приходится менять. Массаж, упражнения. Ну и всё остальное.
Подобные мысли перевешивают моё желание убеждать их дальше.
Ко всему прочему мне известно, что ученые обнаружили генетическую мутацию, которая отвечает за болезнь межпозвонковых дисков у собак. То есть, не исключено, что у этой таксы рецидивы могут быть из-за предрасположенности к подобной патологии, что не исключает выпадения дисков и дальше.
Эутаназия – это деньги, которые не требуют высшего образования и совсем не приносят радости.
– Распишитесь, что согласны, – пододвигаю журнал женщине.
Она расписывается. Добавляю напоследок дежурную фразу:
– Усыпление происходит безболезненно, под наркозом. Вы можете или присутствовать, или подождать в холле.
– Мы… там подождём… – говорит одна из женщин, и они выходят в холл.
Аля придерживает таксу, пока я ищу кривую вену в маленькой собачьей лапе.
– Опять… такса… – констатирует она глухо.
Вена находится легко, попадаю. Даю наркоз. Ждём, пока собака уснёт. Добавляю ещё наркоза с обезболом.
«Твоя доброта не знает границ», – комментируется где-то внутри странным саркастическим голосом.
Я нажимаю на поршень шприца, а по лицу бегут слёзы. Да что же это…
«Всех жалеть – себя не хватит», – в голове звучит монолог, цитирующий более толстокожую коллегу. Ну да, да.
Вот такса глубоко спит. Ввожу основной препарат, и собака тихо перестаёт дышать. Ждём десять минут, шесть из которых я привычно не вынимаю «бабочку» с иголкой из вены. Слушаю сердце стетоскопом. Тишина. Вытираю лицо от слёз, ткнувшись в сгиб рукава халата, и затем говорю Але:
– Тащи что-нибудь, упакуем.
Она удаляется в подсобку, где долго копается среди сваленных в кучу пустых коробок из-под кормов и препаратов, поступающих в зоомагазин и аптеку. Наблюдаю за ней издалека.
Аля шумно пыхтит, и вскоре в подсобке слышится откровенный картонный грохот, повествующий о том, что её завалило коробками, – во всяком случае, оттуда вываливаются, подпрыгивая, две из них, и затем наступает зловещая тишина.
– Аля… – осторожно зову я. – Ты там как?
В боковом косяке двери, который виден мне сбоку, появляется изящная наманикюренная Алина рука, и вслед за этим выплывает слегка всклокоченная она сама, в полурасстёгнутом халате.
– Я нормально, – отвечает Аля, прижимая к груди одну из коробок. – Вот, нашла.
Когда она подходит ближе, я замечаю на коробке надпись. Она гласит: «Восстановление после операции ещё никогда не было таким лёгким!» – видимо, в эту коробку был упакован новый высокопитательный корм, который пришёл в зоомагазин намедни, – корм для поддержания и укрепления всего, что можно; назначаемый в восстановительный период и всё такое прочее.
Я молча смотрю на надпись. Аля сначала смотрит на меня, потом переводит недоумевающий взгляд на коробку и в гнетущей тишине произносит только одно слово:
– Ой47.
