Мужчина начинает перечислять все неудобства, связанные с собакой. Первым пунктом, который меня всегда коробит, значится старость. Затем он говорит про опухоли и слабость задних лап. Опухоли находятся на молочных железах: одна очень большая, другая поменьше. Собака не их, а мамы, и носить её по лестнице мама уже не может, потому что у неё тоже старость.
Грустно смотрю на собаку – она полна оптимизма, несмотря на всё вышеперечисленное. Я представляю себе, как говорю «нет», и они возвращают собаку туда, где она больше не нужна.
– Шаркает по земле этими опухолями, – мужчина старательно пытается подобрать весомые аргументы.
– Ну, есть специальные комбинезоны и попоны, – парирую ему на это.
В ответ он начинает злиться. Женщина, которая стоит рядом, выражает недовольство молча, но оно очевидно и так.
Попоны? Мне больше нечего им предложить. Собака с такими опухолями больше года не проживёт. Сама она не паникует, потому что не понимает, что происходит.
– Мама согласна? – наконец спрашиваю я.
– Конечно, – быстро говорит мужчина как можно убедительнее. И ещё более убедительно мотает головой.
После долгой внутренней борьбы, в которой побеждает согласие на усыпление, я спрашиваю:
– Заберёте её? – это вопрос про то, оформлять ли кремацию или они похоронят её сами.
Мужчина с облегчением говорит:
– Нет, оставим.
Он торопится – видимо, боится, что передумаю. Вся моя внутренняя борьба написана у меня на лице. Не зря боится.
Прошу взвесить собаку, и мужчина послушно ставит таксу на весы. Тринадцать килограммов. Считаю, во сколько обойдётся эта процедура. Облегчение умирания. Эутаназия. Убийство.
Они согласны. Мужчина подписывает все бумаги. Оставляет деньги. Снимает с Лейлы ошейник и поводок.
– Мы пойдём? – взволнованно спрашивает он.
– Идите, – глухим голосом отвечаю я.
Быстро они уходят, торопливо захлопнув за собой дверь, – мужчина уносит ошейник и поводок с собой. Что тоже редкость.
Лейла недоумённо встаёт на лапы, и некоторое время мы вместе с ней смотрим на дверную ручку. Ничего не происходит. Спускаю собаку на пол.
Пока идут экстренные пациенты можно не торопиться. Смерть – она такая смерть. Наступит, как только пройдёт вся остальная очередь.
Лейла шлёпает по полу, с интересом обнюхивает всё, знакомится. Обычно я запрещаю собакам всё нюхать – мало ли что подхватят лишнего. Но Лейле сейчас можно всё. Она исследует коридор, шаркая лапами и подметая опухолью пол, и направляется прямиком к двери, за которой скрылись мужчина и женщина. Дверь по-прежнему закрыта. Собака молча ложится рядом. Молодец, Лейла.
Ещё час я принимаю пациентов. Наконец, заходит женщина с кошкой – после неё никого нет. Она просит сделать жаропонижающий укол, без обследования. Я не спорю. Даю ей журнал, где прошу дать расписку о снятии с меня ответственности: «От обследования отказываюсь. Подпись». Расписывается.
– Ой, а это кто у вас? – спрашивает она про Лейлу.
– Это собака на усыпление, – отвечаю ей честно.
Женщина проявляет участие:
– Жалко собаку.
– Да, – соглашаюсь с ней. – Это неизлечимо, но она могла бы ещё годик пожить. Рановато они пришли.
Женщина спрашивает:
– А когда вы её усыпите?
– Как только Вы уйдёте, так и усыпим, – отвечаю ей.
Она тут же выдаёт массу вариантов и возможностей, как можно пристроить собаку. Я молча слушаю её и в конце концов говорю:
– Вот деньги на усыпление. Вот собака. Хотите – забирайте.
Возможно, это и незаконно, но мне пофиг.
Женщина говорит, что у неё дома три собаки и восемь кошек.
– Да, действительно, и так многовато, – оправдываю её.
Молча она уходит.
Я бы забрала Лейлу себе, на доживание, но арендатор квартиры с его жёсткими условиями, в числе которых озвучен запрет на животных и гостей, диктует свои правила. Вылечу, как пробка из бутылки ещё первее собаки, даже глазом моргнуть не успею…
Никому не нужная собака. Как я тебя понимаю, Лейла…
Она лежит на полу, просунув нос в щель под дверью. Ошейника нет, и это придаёт ей бездомный вид. Она слегка удивлена, но не скулит. Просто пытается протиснуться в дверь, когда та открывается. Каждый раз я оттесняю её назад за плечи, и она ложится, ждёт дальше. Молча, не пытаясь укусить или убежать. Удивлённая, что её, должно быть, забыли, но сейчас вспомнят и вернутся.
Не могу больше смотреть на это зрелище: ждущая собака.
Чтобы она полностью расслабилась и дала без проблем найти вену, делаю укол в мышцы задней ноги, – Лейла переносит это молча, даже не дёрнувшись. Проходит десять минут, в течение которых собака обмякает, впадая в сонное состояние. Вместе с Алей поднимаем её на стол.
Самое главное – найти вену. У такс с этим полная беда. Брею шерсть на старой дряблой собачьей коже и, когда вена проступает, вкалываю бабочку. Прости меня, Лейла.
Ввожу препараты. Лейла уходит навсегда. Проверяю слизистые – попутно вижу, что зубы чистые, практически без зубного камня: редко такое увидишь у старой таксы. Ждём десять минут, слушаю тишину в районе сердца. Пакуем Лейлу в чёрный плотный пакет. Вытираю стол, снимаю перчатки. Всё.
