Откачиваю и откачиваю мочу; промываю и промываю мочевой. Капельницу. Пишу назначение. Побледневшая хозяйка британца, волею случая ставшая свидетельницей того, что может случиться и с её котом, говорит:
– М-м-мы… пойдём?
Заглядываю в переноску: кот дышит уже нормально, ровно. Нос розовый. Взгляд осознанный. Я могла бы ещё сказать, что толстый британец наркоз может не пережить, но, пожалуй, с этой женщины на сегодня ужастиков и так хватит. Говорю другое:
– Да, можете идти.
– Я… всё поняла, – на прощание произносит она, кося глазами на кота-мочекаменника. – И про ожирение, и про кардиологов… И про мочекаменную…
– Хорошо, – отвечаю ей, провожая до дверей в холл и приглашая пройти в кабинет хозяйку второго толстого кота.
– Худеть, говорят, надо! – поучительно говорит ей в дверях женщина с британцем.
– Да Вы что! – удивлённо отвечает на это женщина. – Серьёзно?
Мнение других владельцев воспринимается людьми обычно лучше.
В кабинете я заученно повторяю для неё лекцию про ожирение, цистит и диету, попутно направив коту в морду струю кислорода и наблюдая, как он просыпается от наркоза. Иногда устаёшь говорить одно и то же, но приходится. Закон парных случаев. Отдаю кота.
…Захожу в другой кабинет, к Сергею. Перед ним на столе – молодая кошка, у которой под хвостом лежит какой-то мясистый, бордовый, грязный комок, размером с небольшое яблоко.
«Кишечник, что ли?» – пессимист внутри, как всегда, выдаёт самое стрёмное.
– Выпадение матки, – предвосхищает мой вопрос Серёжа. – Пойду инструменты закину.
Кошка подключена к капельнице, слежу за ней. Выглядит матка зловеще – слизистая оболочка изранена, фиолетового цвета, грязь въелась, – полностью очистить не удаётся. Сколько же времени она с этим ходит? Орошаю мясистый комок антисептиком, обкладываю марлевой мокрой салфеткой. Говорят, ещё 40%-ной глюкозой можно смочить или сахаром обсыпать, но такой глюкозы у нас нет, а сахар – только рафинад. Оставляем кошку на потом – сейчас спокойно прооперировать пока не получится, так как полный холл народу; как раз и капельничка успеет прокапаться.
…На приёме старая собака.
– Она блюёт, – говорит её хозяин, коренастый мужчина средних лет, – вот так! – и он начинает изображать блевотные позывы, издавая характерные звуки: «Буэ-э! Буэ-э!»
– Вот как? – отвечаю я, с трудом сохраняя непредвзятое выражение лица. – А ещё что?
Мужчина с готовностью продолжает:
– И тужится! Вот так! – он театрально морщится и пыжится, озвучивая это не менее экспрессивно: – Ы-ы-ы! Ы-ы-ы!
Тут из-за угла выруливает Аля, которой вечно «везёт» на попадание в неловкие ситуации.
– Ой! – от такой подробной демонстрации она в испуге приседает, пятится и ныкается в каморке для админов.
Ну, ничо так… Подробный сбор анамнеза…
Собака тихо поскуливает, обследую её. Ставлю в вену катетер, беру в пробирки кровь. Очень похоже на отравление, причём трёхдневной давности, – сильное такое, нехилое отравление. Озадачиваю хозяина кучей дифференциальных диагнозов и необходимостью тестов. Подключаю собаку к тёплой капельнице.
За четыре часа, пока она капается, рвоты не возникает, зато пять раз случается жутчайший водянистый понос со слизью.
На капельнице собака перестаёт скулить, ложится на пол и засыпает. Пишу подробное назначение, отпускаю их вроде даже с небольшим улучшением. Старый пёс – это подозрение на опухоли, но обследуем всё равно, начиная с крови. Если она покажет это самое подозрение – то УЗИ брюшной полости ему показано. Надеюсь, причина – это какой-нибудь мегаиспорченный супешник недельной давности.
«Да, пора уже переходить на сторону оптимистов», – между делом замечается внутри.
Может и да. Зато у нас есть печеньки.
…Следующий пациент – маленький цверг, которого неделю назад укусила другая собака. За круп укусила. Но под чёрной длинной шерстью ничего толком не видно, и притронуться к спине он не даёт.
– Есть стал плохо, – объясняет причину визита в клинику его хозяин – спокойный, уравновешенный мужчина.
– Давайте для начала побреем шерсть и посмотрим, что там, – отвечаю ему, – раз Вы говорите, что был укус.
Согласно кивает.
Наш препод по хирургии учил, что на шерсти очень хорошо удерживается гной с кучей микробов, поэтому подстричь волосы вокруг раны – это из серии «Само собой! Святое!» Брею, стригу, и чем больше обнажается собачья спина, тем сильнее зеленеет лицо у владельца собаки. Почему-то именно за этим столом все они падают в обморок, и чаще всего именно при таких обработках. Ну, может, всё-таки этот устоит?
То, что обнаруживается после состригания шерсти, вгоняет в шок даже меня – сгнившая, расползающаяся кожа, под которой находится наполовину расплавленная от гноя длиннейшая мышца спины, – всё это занимает заднюю половину собаки. От вида чёрной, рвущейся кожи, из-под которой на жидком гное вытекают гнилые куски собачьей плоти, мужчине становится плохо – кожа лица окончательно зеленеет, взгляд становится неосознанным, – вот-вот упадёт на пол.
«Блять!» – сочно выдаёт внутренний голос, предупреждая меня о неизбежном.
