Подпрыгиваю. Это он, Олег. Я так увлеклась разглядыванием, что и не заметила, как он подошёл.
– У меня линия жизни рвётся, – делюсь с ним своими наблюдениями и скудными знаниями по хиромантии. – Как раз в этом возрасте.
– Дайте-ка, – говорит он, присаживается рядом и берёт мою правую руку. Уже от этого простого прикосновения я тащусь и млею. У него коротковатые пальцы, но и они продолжают мне нравиться.
Какое-то время Олег изучает линию на ладони, подставляя её под свет потолочной лампы, морщится, молчит. Потом разглядывает так же настороженно левую ладонь. Сравнивает обе руки. И затем, крайне неуверенно говорит:
– Нет, не рвётся, – и с этими словами я слышу вкусный запах выдыхаемого им воздуха.
Ладно. Он, как будто считал с моих рук нечто – одному ему понятный, зашифрованный текст. Причём умолчал о том, что считал – это я чувствую по неуверенности, которая есть в голосе. Хм… Странно.
Потом следует сеанс массажа, который заканчивается чересчур быстро. С сожалением, одеваюсь.
Выхожу из салона, неся в области сердца жёлтое, тёплое солнце. О, какое это счастье – думать о человеке радостно, а не скучать, тоскуя, когда он далеко! Это свет, это ясное, чистое чувство, как будто нет расстояний, как будто вот он, рядом, стòит только подумать о нём.
«Ну, если глупость – счастье, то счастье у тебя никто не отберёт54», – ворчит внутренний голос.
Хочу быть с ним. Хочу быть с ним вечно…
Сегодня я ожидала, что увижу у Олега и недостатки, которые обычно не замечаются в тумане первой страсти. Но я увидела только его глаза, обрамлённые густыми чёрными ресницами, словно обведённые чёрной тушью. Я увидела на его правой щеке плоскую бородавку – и тотчас полюбила и эту бородавку тоже. Родинку на шее – и её тоже.
Мой затуманенный любовью разум, махнув рукой, ушёл в отпуск, и я провалилась с головой и ноздрями в конгломерат из своих смешанных эмоций и чувств. Высшим счастьем представляется свернуться калачиком, наподобие кошки, у подмышки Олега и дремать, будучи окружённой теплом и запахом его родного тела. Он сегодня был какой-то другой. Будто улыбался внутренне.
Наверное, чувствует мою любовь.
Сегодня работаю в том отделении, где пациентов обычно мало, а в смену ставят только одного врача, и Эмма помогает. С одной стороны, для нас – это почти санаторий и отдых от скандальных, ожидающих в очереди владельцев животных; с другой – полагаться приходится только на себя. Контингент кошек и собак здесь приближен к деревенским, беспородным. Люди простые, житейские; лечат сами, улучшения у животного ждут до последнего, – словом, изо всех сил экономят деньги, потому и приходят довольно редко.
Сегодня, однако, они идут один за другим.
Сначала я принимаю странного белого кота: прямо за углом нижней челюсти под кожей у него висит мешок. Откачиваю аж тридцать миллилитров слюнявой, полупрозрачной, желтоватой, слизистой водички, сушу на стёклах капли. Иногда так лимфома проявляется.
– Давайте-ка отравим это на цитологию, – предлагаю владельцу кота – мужчине обычного, деревенского вида.
На удивление, он соглашается.
Вот бы это оказалась просто закупорка слюнного протока, из-за чего слюни не выделяются в рот, а скапливаются в месте нахождения слюнной железы!
«Оптимизм – наше всё! Респект!» – бодро звучит в голове.
– Это, скорее всего, придётся удалить, – показываю пальцем на мешочек, – но после результатов цитологии.
Пишу в назначении координаты другого нашего отделения – сама оперировать в этом месте, где столпились крупные артерии и вены, подчелюстной лимфоузел и трахея, я не решусь ни за что.
Раньше мне это нравилось – в студенческие годы я рьяно торчала в операционной, где проводились хирургические кружки. Как сейчас помню свой первый обморок, который случился при виде зашивания собаки после операции: длинная кривая игла с трудом проколола кожу, потянула её на себя, и я мягко уселась на пол рядом с ножкой операционного стола. А потом, наоборот, училась шить кишечник, и лигировать сосуды, и накладывать все швы из возможных… Сейчас же я оперирую только в случае крайней необходимости, при сочетании двух факторов: критический пациент и отсутствие хирурга рядом.
«Критический, говоришь», – задумчиво, размышляя, звучит голос в голове.
Ну, или кастрация котов и кошек, которую по умолчанию должны уметь делать все ветеринарные врачи, даже терапевты. С кастрацией кобелей я тоже справляюсь, а вот сук брать не берусь, так что их мне даже не записывают.
Не успеваю приземлиться на наш любимый диванчик, как в дверь снова стучат, и в кабинет заходят мужчина с женщиной. Они достают из переноски совершенно «дивного» кота: у него полностью оторвана кожа на подбородке, и изо рта, вбок, торчит язык.
– Вот, – говорит мужчина. – Такой пришёл домой.
«Заказывала критического?» – вопрошает внутренний голос, ехидно посмеиваясь. Вот, сучёныш! Я просто размышляла, а не заказывала, блин!
