После того, как капельница заканчивается, отпускаю их и заливаю всё хлоркой. Кварц дополняет сюрреалистическую картину синим жёстким светом и характерным резким запахом. Тщательно протираю руки антисептиком, по самый локоть, а заодно – столы и дверные ручки. «Тебе бы в СЭС работать», – любимая шутка коллег.
…В два часа ночи мы с Серёжей, наконец, добираемся до кошки с выпадением матки.
Капельница прокапана, и можно пытаться под наркозом вправить матку и затем удалить её, через доступ в брюшную полость. Отёчность визуально ничуть не уменьшилась, и мы всерьёз опасаемся, что вправить матку не удастся. Наркозим. Интубируем. Кислород. Тут, как всегда некстати, звонит рабочий телефон, и пьяный женский голос спрашивает:
– У меня кот с дёснами. Скажите, он заразный?
Прижимаю телефон плечом к уху, щедро наливая на выпавшую кошачью матку новую порцию стерильного геля и мягко пытаясь впихнуть «слона» в «игольное ушко». От этого мой голос приобретает интонацию человека, страдающего сильнейшим запором. Аля напрасно ушла, – многое пропустила…
– Проблемы-ы-ы с дёснами? Да, это может бы-ы-ыть заразно, – пихаю матку в кошку и отвечаю параллельно по телефону, – для други-ы-ых котов.
– Я про котов и спрашиваю, – едва ворочая языком, говорит женщина.
– Есть тесты на иммунодефици-ы-ыт… и лейкоз, – поясняю алгоритм диагностики, по-прежнему изрядно пыхтя, – и ещё калициви-ы-ыроз… Но сейчас у нас двойной тари-ы-ыф… так что решайте сами.
На самом деле я хочу, чтобы она пришла на приём трезвая, а, стало быть, утром.
– Я перезвоню, – говорит женщина и – о, счастье – вешает трубку.
Матка никак не лезет внутрь кошки. Я уже вся в скользком геле и солёном поту, а не продвинулась ни на сантиметр… Никак.
Сергей добывает инструменты на хирургический столик, подготавливает операционное поле: выбривает кошке живот, обрабатывает кожу, накрывает сверху широкой стерильной голубой пелёнкой, фиксируя её цапками. Мои руки остаются под этой пелёнкой…
– Так, давай, я буду потихоньку тянуть за связки изнутри, а ты пихай снаружи, – объясняет алгоритм Серёжа и делает аккуратный, уверенный разрез по белой линии живота.
Забираю матку в кулак и сдавливаю её так, чтобы она втиснулась, наконец, внутрь. Сергей ровно тянет за связки, я пихаю, но ничего не происходит, – слишком большой отёк.
Мы не увеличиваем нагрузку, просто стоим так какое-то время – оба в застывших позах. Иногда, чтобы ситуация разрешилась, надо дать ей время, а не пытаться форсировать.
– Пихаешь?
– Угу. Тянешь?
– Ага.
Сатурация показывает хорошее содержание кислорода в крови, кошка стабильна, и мы продолжаем тихонечко пихать и тянуть. Так вот ты какой, Тянитолкай…
– Не лезет, – кряхчу я расстроенно, продолжая сжимать комок из матки в руке.
– Я не могу тянуть сильнее, – предупреждает Сергей. Оно и понятно.
– Пихаю, как могу, – поясняю я с сожалением.
В какой-то момент начинается лёгкое скольжение, и затем матка неохотно, но плавно встаёт на своё анатомически правильное место, вправляясь внутрь. Уф-ф-ф! Рыхлая, вялая, перерастянутая, она полностью впихивается в кошку, оказавшись в брюшной полости, и дальше Сергей уже справляется сам. Я только тихонько добавляю наркоз. Опять звонит телефон.
– Ветклиника, – отвечаю.
– У вас всё ещё двойной тариф, да? – это опять пьяный женский голос и гингивит у кота.
– Да, до восьми утра, – говорю я.
– А… Ну ладно, – кажется, голос стал ещё пьянее. Надеюсь, она не пьёт с котами или за их здоровье.
Вешаю трубку.
Сергей заканчивает операцию, сшивает кожу. Снимает цапки. На часах четыре утра, и мы оба вымотаны и устали. Усталость настолько сильная, что в голове рисуется только механическая схема того, что ещё надо сделать: помыть инструменты, ещё раз прокапать кошку, надеть ей попону… Яркий свет в операционной особенно резок – глаза слипаются. Кажется, ничто сейчас не в силах вызвать во мне хоть какие-то эмоции, но в этом я ошибаюсь: Сергей, осматривая кошку, заглядывает ей под хвост и какое-то время смотрит на «петлю», перерастянутую выпавшей маткой до размера приличной дыры.
– «Из армии ждала, говоришь», – произносит он ровным, флегматичным голосом фразу из анекдота.
Смысл доходит до меня удивительно быстро: сгибаюсь пополам, и в тишине операционной раздаётся мой дикий истерический гогот. А-ха-ха! Из армии… Ждала… Говоришь… А-а-аха-ха! О-о-о-о…
…Под утро пьяная женщина звонит ещё раз. Разлепляя глаза, отвечаю на звонок:
– Нет, двойной тариф ещё не закончился.
Она ещё более пьяна, чем раньше – не думала, что такое возможно, но это так. Очень хочется ответить ей таким же пьяным голосом и посмотреть на реакцию…
* * *
Передали, что покусанный цверг поправляется, грануляции розовые; всё чисто, красиво. Коллектив любовно издевается надо мной: «Собачка с попой – это произведение искусства. Мы вспоминаем тебя „добрым словом“, когда ниточку через все петельки продеваем». Вот, заразы… А-ха-ха!
* * *
Сижу на диване в ожидании массажа и Олега. Разглядываю на своей ладони линию жизни. Хм… Она как будто рвётся, что ли.
– Что там? – неожиданно раздаётся знакомый голос сверху.
