Таким образом, развитие науки и эволюция наших ценностей влияют на институты.
Хотя в этой книге мы обсуждали прежде всего институты, связанные с редистибуцией или с вознаграждением усилий, факторы, влияющие на формирование институтов, остаются теми же. Можно только надеяться, что развитие науки и параллельное развитие наших ценностей помогут так адаптировать общественные институты, чтобы они смогли справиться с новыми вызовами.
Очень грубо и упрощая, можно следующим образом выстроить историческую хронологию материальных целей для большей части людей в развитых странах: до 20-го века – борьба за выживание, 20-й век – борьба за социальный статус и высокие стандарты потребления в условиях рыночной экономики, 21-й век – на что будут направлены усилия людей? Логично предположить, что в текущем веке не очень хочется вновь бороться за выживание или социальный статус. Возможно, экономический и технологический прогресс дадут нам шанс прожить жизнь несколько иначе.
Например, легко представить себе институты, настроенные таким образом, чтобы гарантировать свободу персонального выбора; при этом выбор, который благоприятно воздействует на других членов общества и на окружающую среду, может поощряться. Например, через децентрализованные платформы, о которых мы говорили выше.
Однако в таком сценарии, несомненно, есть риск построения сверхконформистского общества, где все машинально следуют выгодным для себя паттернам поведения.
С одной стороны, позитивные усилия людей могут приводить к увеличению общественного блага, с другой – всегда есть риск «свалиться» в антиутопию. Вероятно, оптимальный баланс будет найден, как это часто бывает, методом проб и ошибок. Остается надеяться, что этот баланс позволит сохранить определенную разнородность общества. К примеру, нонкомформитское поведение может в принципе каким-то образом вознаграждаться через децентрализованные платформы (если не вредит другим членам общества).
С точки зрения институциональных экспериментов также стоит помнить, что есть совсем долговременные последствия, которые мы пока никак не можем прогнозировать. Например, известно, что культура и хозяйственные практики также влияют на наши гены. Для описания этого феномена британский эволюционный биолог Кевин Лейланд использовал специальный термин «коэволюция».
«В результате исследования обнаружилась значительная корреляция между частотой встречаемости тех аллелей, которые дают устойчивость к инфекциям, и давностью урбанизации. Сейчас давно обитающие в городах популяции гораздо эффективнее противостоят инфекциям, буйным цветом цветущим в городской среде. В популяциях, живущих в давно урбанизированных районах, должна была выработаться более сильная устойчивость к болезням, чем в других популяциях»[95] (Кевин Лейланд).
Сложность заключается в том, что обществу, возможно, придется быстро менять институты из-за рисков, связанных с ИИ, при этом осознавая и прогнозируя крайне долгосрочные последствия, причем не только для развития самого общества, но и даже для наших генов.
Это фундаментальная проблема и противоречие – необходимость быстрых решений, с одной стороны, и сложность прогнозирования долгосрочных последствий – с другой. В такой ситуации выше риск совершить ошибку.
1. Глубокое самопознание, возможно, ключевой драйвер значительного роста численности креативного класса в 21-м веке. А сочетание самопознания и развития ИИ – вероятно, станет основным драйвером для развития экономики.
2. Самопознание, в т. ч. с помощью ИИ, – это также важный шаг к саморазвитию и к потенциальному «апгрейду» человека с помощью различных технологий.
3. Для экономического прогресса важно преодолеть сужение «воронки талантов» через самопознание и равный доступ к качественному образованию. Расширение «воронки талантов» решает две задачи 1) рост экономики и 2) сокращение уровня неравенства.
Потенциальное снижение спроса на труд в экономике может сместить фокус общественных наук с термина «труд» на термин «усилие».