Струсил, правда, и не решился в середину направить, поэтому острый кончик пропорол только тонкую кожу между пальцами.
Воздух давил его в затылок, но не было привычной вялости и безволия. Резко саднило руку, и Касьян чуял, как пахнет кровью.
— Это еще что? — едва слышно прошипел тонкий голос. — Кровью несет.
От этих звуков Касьян обмер, едва не забыв о плане.
Белая отвлеклась, принюхиваясь, и Касьян почуял, что не только он сопротивляется, но и само давление ослабло.
На это они даже не надеялись, и бездумная радость уколола его в самое сердце.
— А-а! — завизжал вдруг Игорь, как договаривались, отвлекая Белую, и Касьян рванул ужом вперед, загребая руками и ногами, даже не пытаясь встать.
Ему не нужно было сейчас видеть — из приоткрытой двери тянуло иным воздухом, и мальчик двигался к нему.
Ледяные мягкие пальцы скользнули по его плечу, и Касьян дернулся, откатился, одновременно отмахиваясь гвоздем, который все еще был зажат в руке.
Белая страшно ахнула, потом раздался грохот, будто что-то упало.
— Отпусти меня, — зашипела она, — убери свои руки!
— Давай, давай! — испуганно зачастил Игорь. — Давай, я ее держу, кажется…
Касьян не понял, что давать, но ускорился и нырнул в дверь.
За ней оказалась лестница, узкая и деревянная.
Обдирая ладони и бока, Касьян покатился по ней вниз.
В той же полной темноте, что и прежде.
Дом у пустыря
У Донно хорошо получалось ладить с пожилыми дамами и детьми.
Их отчего-то не пугали ни его крупная фигура, ни борода, ни удостоверение боевого мага. Если надо было пообщаться с населением, лучше Донно и еще Совы — который тоже легко сходился с детьми, но больше любил замужних дамочек, — в Чайном домике не было.
Получив очередную назойливую подсказку с бесовыми этими цветами, Донно поехал в квартал у пустыря. В телефоне у него хранились сфотографированные для Роберта страницы дела, поэтому он легко нашел нужный дом.
Женщину, которая написала заявление о пропавшем ребенке, хотя у нее никого не было, звали Нина Ранункель.
Чем не ранункулюс — пресловутый лютик, который зачем-то и Морген снился, и Анне? Пусть и притянуто за уши, но больше-то дергать не за что.
Донно сделал два глотка воды из бутылки, вышел из машины и отправился очаровывать местных сплетниц и старожилов. Черкнул еще Сове сообщение, чтоб пробил, где теперь живет эта Ранункель.
Двенадцать лет прошло все-таки. Вдруг переехала.
«Не-ет, мы тут недавно живем», «Я снимаю тут, не знаю никого» раз за разом слушал Донно. Сама женщина, как он и ожидал, уже давно съехала, и нынешние жильцы ее квартиры не были знакомы с предыдущими хозяевами.
Зато потом повезло.
— А-а, Ниночка-то, Ниночку помню, — протянула одна из соседок снизу.
Полная женщина в летах внимательно изучила удостоверение Донно, сверила фото с лицом, еще немного посомневалась и впустила его внутрь чистой, хоть и очень скромно обставленной квартиры.
— Лирка, — крикнула она куда-то в сторону. — Помнишь Нину Ранункель?
— Кого? — в дверях кухни появилась еще одна женщина, младшая сестра или дочь первой — очень похожая внешне. — Ой, здрасьте.
— Это вот господин из Чайного домика, расследует, — сказала первая. — Нинку помнишь? Когда деток украли? Бегала тоже, плакала.
— А, блаженная что ли? Ну ты и вспомнила. Или это вы вспомнили? Ну, она ж того была, не в себе.
— «Была»? — аккуратно переспросил Донно.
— Ну, может и есть, — махнула рукой вторая женщина. — Они ж переехали давно, я и не знаю. Да такое не лечится. Уж до самой смерти. Да она не плохая была, очень добрая наоборот. Всегда помогала, котят домой таскала. Бывало, правда, уйдет погулять, и заблудится, что ли. Сестра ее искала, злилась всегда.
— Сестра? — снова уточнил Донно и внимательно оглядел обеих женщин.
Чем меньше он лез в разговор, тем больше они рассказывали, помогая друг другу в воскрешении деталей.
Двенадцать лет — большой срок для ребенка, но для взрослого это время тянется иначе. В более-менее размеренной жизни двух женщин настолько яркие события отпечатались основательно.
Донно узнал, что Нина жила вместе с матерью, серьезной, строгой женщиной, которая работала где-то в центре. У Нины была сестра — то ли погодка, то ли близнец, очень уж похожи на лицо. Но сестра была совсем другой: училась в столице, бывала только наездами. Когда приезжала, то у Ранункелей постоянно слышны были то плач, то ругань: сестрица все пыталась дурочку вразумить.
— Даже на курсы ее заставила ходить, да чего там. Какая ей учеба, бедняге. Плакала она, старалась изо всех сил, но не получалось. Кое-как отучилась, то ли медсестрой потом устроили, то ли просто санитаркой.
Донно болезненно прищурился, переспросил, но женщины не знали, куда именно.
Ему вдруг показалось, что вся эта история где-то внутри него уже упорядочилась, выстроилась в некий ящик с кучей отделений, и новые факты только что ровно легли в нужные отсеки. Вот только прищурься, и из сумрака проступит весь несложный скелет событий.
