Приезжал Ингистани, тоже усталый и колкий, как острие меча. Некоторое время посидел рядом с Лейтэ, читая уже готовые отчеты, которые приносили из соседнего отдела.
— Мне кажется, достаточно на сегодня, — сказал он. — Это бессмысленно. Нужно сделать перерыв, собрать информацию. Детей невозможно найти простым нахрапом.
— Ложь, — механически сказал Лейтэ, и тут же спохватился: — Ой. Извините.
Он испугался, подумав что Ингистани сейчас рассердится. Но тот мягко улыбнулся:
— Мальчик на пределе. Нужно дать всем отдых. Коллеги, настаиваю на паузе. Истощение никому не поможет.
Сны, замешанные на лекарствах
Новостям о сбежавшей ведьме Донно не очень-то удивился, особенно узнав, в каких обстоятельствах это произошло. Роберт вот обеспокоился, даже слишком.
— Слушай, — говорил он. — Давай я приеду?
— Куда ты приедешь? Ты что, с ума сошел? — оторопел Донно. — И как?.. ты же лечишься, не дергайся!
— Ты сможешь сам поставить защиту от ведьмы? Или подожди, я сейчас вызвоню курьера со складов, пусть тебе амулетов привезет… о бесово королевство, времени уже дохрена, не работают они… нет, давай я сам приеду, поставлю защиту, и…
— Угомонись! — рявкнул Донно, мимолетом удивляясь, как навязчивая забота, которой он сам часто грешил, действует на нервы.
— Чего угомониться? — заорал в ответ Роберт. — Она же к тебе придет! Мы как два больных старика тут лежим, ни хрена не сделать!
— Да почему ко мне? — прерывая поток ругательств, воскликнул Донно. — Тебя она отравить пыталась! Она поняла, что мы рядом. Или еще что, а теперь у нее другие цели, и…
— Какие на хрен цели? Какие цели у ведьмы могут быть? Она отомстит, как пить дать, припрется к тебе и укокошит во сне. Слушай, давай я ребятам позвоню, пусть приедут сторожить, у меня-то тут под дверью сидит один, мне хватит. А тебе…
— И мне хватит, — сказал Донно, успокаиваясь. — Придет, так придет, что теперь. Значит, судьба. Ладно, давай, утром созвонимся. Если будут новости, пиши.
Он нажал отбой, потом покосился на тумбочку рядом, где лежал пенал с лекарствами.
Донно не любил всякую «химию» — собственно, как и часть сильных целительских чар, от которых потом немилосердно болела голова.
Да и это искусственное спокойствие в разговоре с Константином — явно же сразу после «обеденных» таблеток. Поэтому Донно, нимало не сомневаясь, съел только часть приготовленных капсул и таблеток. Неловко кивнул, когда медсестра, забирая пустой пенал, похвалила его, как маленького. Оставшуюся часть спустил в унитаз.
Несмотря на это, сны все равно пришли. И ладно бы снова Джек, но темная дурнота увела его куда глубже и дальше…
Донно стоял перед приоткрытой дверью кабинета.
Эта была все та же самая дверь, с медной круглой ручкой. Отец, правда, давно уже не проверял сына на прочность, раскаляя медь докрасна, но Донно-подросток все равно ее ненавидел. Шрам с лица матери не сошел и, наверно, не сойдет никогда. Отец запретил обращаться ко врачу, и сам стянул края раны.
Вышло криво, и шрам уродливым неровным полукругом так и остался на ее лбу.
Донно было уже четырнадцать, и он понимал немного больше, чем несколько лет назад. Мысли о смерти все еще были с ним, успокаивая тихой прохладой, когда становилось совсем тоскливо.
Его по-прежнему мутило и уносило в тягучую черноту кошмаров, когда отец отрывался на матери.
Теперь ему самому доставалось почти так же, как ей.
Иногда больше.
Они с отцом отражали друг друга, и отцу это нравилось. Боль и тоску, страх и беспомощность, усиленные многократным отражением он пил как шампанское, закатывая глаза от наслаждения.
Донно его ненавидел, и ждал, когда все закончится. Когда же все закончится?
«Ты весь перекрученный, — сказал ему преподаватель по боевым практикам. — Что ты бьешь, не глядя? Ты должен каждый удар пропускать через себя. Ты должен знать, где он закончится, чтобы начать его верно. Начнешь не так — удар запорол. И в реальности ты сдохнешь. А сейчас — «неуд»».
Но Донно все равно лупил изо всех сил и не глядя, вымещая все темное, что копилось внутри.
Оно было зловонное, пятнистое, как мусор на кухне, который никто не выносил, оно копилось и копилось внутри, а как еще его из себя вытаскивать, Донно не знал.
Тренировочные големы разбивались как старые глиняные чашки. Преподаватель и ругал его, и качал головой. «Сосредоточься, — говорил он. — Не лей силу свою вокруг, не выплескивай. Ее надо изменять, вводить в удар, и тогда… Да что ты опять! А ну! Положил оружие и марш к стенке, пять по десять отжиманий!»
«Да что с тобой не так, — с досадой спрашивал он же. — Я ж тебе раз десять объяснял. Не дубась ты мечом как палкой, используй внутреннюю силу, перенаправляй. Ну чего ты стух? Может, тебя обижает кто-то? Я смотрю, ты с пацанами не дружишь, дерешься. Нельзя так».
Донно тогда соврал, что мальчишка из соседнего двора проходу не дает.
«И что, он сильнее?» — спросил преподаватель.
Занятия, кажется, тогда уже закончились, Донно помог прибрать инвентарь и теперь мыл пол, а преподаватель сидел у открытого окна и курил.
«Сильнее, — буркнул он. — Раз в тыщу».
