Эрис повертела его в пальцах. Отец никогда даже имени матери не упоминал. Любил ли он ее? Или это был брак по расчету? Она сделала несколько шагов от центра круга, положила камень, перерисовала линии, но так и не соединила их с маминой «меткой».
– В детстве я часто спрашивала родных, где мать, – проговорила девушка. – Виктория велела узнать у Стаци, а Стаци говорила, что мама работает в каком-то городе далеко отсюда. Отец и вовсе молчал. И наконец я прекратила расспросы. Наверное, она умерла, когда я была еще совсем маленькой. Когда-то я ненавидела близких за то, что они скрывают от меня правду. Думала, что за всем этим стоит одна-единственная правдивая история, которой со мной не хотят делиться. А потом ты рассказал о своих братьях и городе, который они возвели. И оказалось, что люди, которые, как я верила с самого детства, говорили лишь истину, напридумывали легенд и солгали народу о магии, а все правдивые мелочи из их рассказов оказались там по чистой случайности. К примеру, они говорили, что война длилась три года.
– Десять, – поправил великан с едва заметной улыбкой. – Что ж, выходит, в твоих книжках войну признают.
Эрис не передалась его веселость.
– Истории можно разрушать и собирать, это все равно что… – она развела ладони, представляя, что между пальцами протягиваются липкие нити меда, – расплавить осколки стекла и смастерить новый кубок. Думаю, сестры решились на эти выдумки, чтобы защитить себя от веры в то, что мать умерла. Вот только сегодня Виктория прячется под броней и провозглашает идеи, в которые и сама не верит. А Стаци… – Девушка прикусила губу. Ей стало совестно, что она так зло говорит о своей кроткой, тихой сестре. – Всегда бежит от правды, если та становится неприятной.
Великан склонился к Эрис. Его плащ с шелестом задел ее плечи.
– Мои братья тоже были не подарок. Ананос всегда верил, что насилие – это решение всех проблем, а Саулос находил разумные аргументы, чтобы подбить его к действию. Мы постоянно ссорились, но не разбегались из любви к родителям. Но после маминой смерти кровные узы потеряли для нас ценность. Саулос мечтал о бессмертном городе, Ананос разделял его грезы, а я держался другого мнения. Все это еще можно было бы простить. – Он взмахнул рукой. – Но больнее всего оказалось их предательство.
– Когда тебя прокляли, – проговорила Эрис.
– Тогда я уже проиграл битву. Йеон и вся моя армия погибли. Но когда братья подожгли замок, я успел найти ключ к бессмертию и забаррикадировался в своей комнате.
– А когда впервые провел обряд воскрешения?
– Вскоре. – Великан прижал кулак к груди. – Бессмертие во мне было словно слабый росток, оно только-только пробивалось. Когда братья ворвались ко мне, я впитал всю магию и попытался оживить всех, кто за меня погиб, – надеялся, что они меня спасут. Когда Ананос убил меня, я пытался воскресить нашу мать. А потом Саулос пронзил мне сердце своим жезлом и обрек на вечную жизнь в этом обличье.
Эрис скользнула взглядом по плащу великана.
– Должно быть, это очень больно, – прошептала она.
– Не то слово. Я, конечно, и не надеялся, что бессмертие спасет меня от боли, но приготовиться к тому, чтобы без мучений смотреть на то, как родной брат убивает тебя голыми руками, попросту невозможно. Только когда мы с ним встретились лицом к лицу, стало понятно, что же мы наделали. – Великан обвел рукой пустырь, раскинувшийся вокруг. – Вот что.
Эрис пробежала пальцами по краю железной дамбы. А ведь это поле боя могло быть сверкающим морем с зеленовато-синей прозрачной водой, сквозь которую можно было бы разглядеть слегка искаженные очертания крабов и черепах, плывущих к берегу, и белоснежный песок. А теперь в этой стальной утробе нашли упокоение скелеты позабытых воинов.
И все они погибли из-за ссоры.
Если бы сама Эрис посвятила жизнь тому, чтобы восстановить фермы, а потом все ее усилия сошли бы на нет, потому что в городе магию окрестили злом, ее тоже накрыла бы ярость. А если подстрекателями оказались бы Констанция с Викторией… Такого предательства она и представить не могла. Возможно, она поступила бы точно так же. Гнев ослепил бы ее, пропитал равнодушием к людям, которых она лично не знала, и она легко пожертвовала бы ими в порыве слепящей ярости ради отмщения.
Великан сложил ладони в молитве – точно так же, как во время похорон детеныша пантеры. Потом упер одну руку в землю, а вторую поднял к небу, повторяя позу Аэру.
Эрис могла бы повторить за ним, только все эти жесты ничего для нее не значили. Она опустила ладони в пепел, разомкнув линии, начерченные на земле. Кончики пальцев нащупали тоненькую веточку.
