В турбюро на Гороховой я купил две путёвки, взял на работе две недели, отпросил – через Вадим Сергеевича – Дашку, и через пару дней мы вылезали из самолёта в Мале, столице Мальдивских островов, к моему удивлению расположенных рядом с Цейлоном. Честно говоря, я думал, что они находятся где-то рядом с Аравийским полуостровом. Устроившись в гостинице, мы первым делом освоили громадную, на полномера, кровать, потом приняли душ и, переодевшись, – я в шорты и майку, Дашка – в шорты и узенькую тряпочку, который она называла топиком, побежали осматривать место нашего отдыха.
Вечером, когда утомлённые солнцем и морем, мы завалились в постель, Дашка вдруг прижала губы к моему уху и прошептала:
– Ты знаешь, Андрюша, я так рада, что снова тебя встретила. Ты такой хороший… Я не знаю, как бы я без тебя… Кипр, Мальдивы… Ты добрый. Я тебе не рассказывала, что мне пришлось… Мужчины не знают, как трудно девушке одной, без поддержки…
В эту секунду воспоминания, которые я хотел бы навсегда похоронить, больно кольнули меня в сердце, я зажал Дашкин рот ладонью и сказал:
– Всё! Никаких больше печальных мыслей! Мы на острове в центре Индийского океана. Мы будем весёлыми и счастливыми. Мы будем купаться и загорать. Мы будем есть устриц и фрукты.
– И будем трахаться, как кролики, – закончила Дашка фразой из недавно увиденного фильма «Основной инстинкт». – И мы тут же принялись за её осуществление.
За время работы в салоне курсы английского я забросил: днём стало не до занятий, но самой мысли не оставлял. В результате поступил на вечерние: три раза в неделю по три часа. В нашей группе было двенадцать человек, пятеро – явные евреи. Зачем им английский – было понятно, да они и не скрывали. Все собирались в Америку, у многих, если не у всех, там были родственники. Один из них, молодой весёлый парень, понравился мне сразу. Через два месяца занятий он уже ухитрялся острить по-английски, что неизменно вызывало смех у всех сокурсников. Ярко-рыжие кудри и усыпанное веснушками лицо не только не портили, но, кажется, даже усиливали его обаяние. С ним мы не то чтобы подружились, но можно сказать, стали приятелями. Иногда после занятий пили пиво в находящемся по соседству баре и пикировались, практикуясь таким образом в языке. Сеня, так он представился, тоже собирался в Америку.
– Сегодня в России нет государственного антисемитизма, – сказал он мне как-то, – но боюсь, что снова появится, уж больно сильна традиция. Эйнштейн вообще считал, что антисемитизм – тень нашего народа. А от тени – сам понимаешь…
– Значит, и в Америке он есть, – возразил я, – так стоит ли менять?…
– В Америке он, конечно, тоже есть, – согласился Сеня. И после паузы спросил:
– Ты знаешь, сколько русских слов вошло в английский язык?
– Не знаю, – признался я.
– Три, – сказал Сеня, – «спутник», «перестройка» и «погром». Такое вот русское слово.
– Ну ты вспомнил, – сказал я. – Это когда было… Сейчас другое время.
– Время всегда другое, – сказал Сеня. – Евреи в Германии тоже думали, что время другое И вылетели через трубу. В Освенциме. Я хоть по образованию и математик, но книжек по русской истории прочитал тьму. И философов русских тоже. В семнадцатом году большевики истребляли богатых и через некоторое время сами стали богатыми. Не все, конечно. Только верхушка. Сейчас их скинули. Да и то – скинули ли? Теперь новые богачи, этих побольше, всяким там ушлым дали урвать… А у народа опять шиш. Когда эти, новые, всё разворуют, русский человек опять начнёт искать виноватых. А кто всегда виноват? – Америка да евреи. Евреи тут, под боком, а Америка далеко. Вот я и хочу быть не под боком. А там…
Не очень он меня убедил, но я решил, хочет человек уехать, пусть уезжает, может, и впрямь будет ему там лучше. Я бы тоже, может быть, куда-нибудь свалил бы. Деньги есть, купил бы домик где-нибудь у моря или речки какой… Цветы возле дома. Жена, дети, всё, как у людей. Дашка любовница потрясающая, может, и женой бы была не хуже. Обслуживал я себя сам: стирал в стиральной машине, ел в ресторанах. Какова Дашка как хозяйка не знал, но – научилась бы, не больно хитрое дело. Мысли такие у меня время от времени возникали, но обычно воли я им не давал, и почти сразу прихлопывал. Какой отъезд при моей «работе»? Кто мне его позволит? И жена, дети – всё это, элементарное для всех людей, не для таких, как я. Помечтать – и то чуть-чуть – ещё ладно, а серьёзно – не о чем говорить.
В салоне я в основном сачковал, но что начальство смотрело сквозь пальцы, но временами случалась основная «работа». Причём, география её расширялась. В этот раз на юг. В Новгородской губернии намечались выборы губернатора, и как сказал после моего возвращения Вадим Сергеевич, «мы внесли некоторые коррективы в список кандидатов». Родина Российской демократии. Иван Грозный не додушил, и на нашу долю осталось. Мать её…».
