Казалось, едва прошло пять минут, как я вылез из болида, и вот я снова бежал со шлемом на голове и подкладкой для сиденья в руке, видя, как болид заезжает на пит-стоп, и пытаясь стряхнуть сонное ощущение, которое обволакивало, словно зимнее одеяло.
Другой водитель, Виталий, выпрыгнул наружу, я швырнул свою подкладку и, забравшись поверх него в машину, устраивался в кресле, пока на мне застегивали ремни. Болид опустили, и он завелся автоматически, как только все четыре колеса коснулись асфальта — довольно-таки классная технология — прочь из пит-лейн, впереди меня ждало еще три часа и 46 минут гонки.
В этот раз я себя чувствовал гораздо комфортнее. Как будто я начал понимать, что к чему. До этого процесс мне нравился, но я пилотировал, скорее, по наитию — не был уверен, что у меня все под контролем. Теперь я был уверен.
Наступил рассвет, и он был прекрасен. Не только потому что вся трасса была залита теплым светом, но и потому что внезапно все стало видно. Впервые, с тех пор как закончился предыдущий день, я мог отчетливо различить машины, которые обгонял, и все вокруг изменилось. Я разглядел, что на болидах красовались боевые шрамы: оторванные колесные арки и следы резины на боках. У некоторых фары не работали или болтались под странным углом после ночных столкновений. И все они были, как один, в грязи.
Что важнее — улучшилась обзорность, а трасса все еще была холодной. В это время суток все складывается как нельзя лучше, и можно показать хорошее время круга. Я закончил смену, вернулся в паддок, поел, попробовал уснуть (безрезультатно), потом — массаж, упражнения на реакцию, и мне сообщили, что моя последняя смена будет завершающей.
— Так что ты закрываешь гонку.
— Круто.
Теперь, само собой, самое главное было финишировать. Это не значит, что мы собирались расслабиться, в конце концов, мы гонщики, и нам нет смысла выезжать на трассу, если мы не собираемся жать до предела, так мы и делали.
— Только подожди, — сказали мне.
— Что?
— Ну, есть небольшая проблема с двигателем.
Оказалось, что мне нельзя перекручивать движок, надо стараться переключать передачи как можно раньше, не перегазовывать. Что-то, связанное с перегревом. Так что мне сказали переключаться точно в тот момент, когда загорается индикатор. Не позже. Четко в момент. Все это время рядом с болидом стоял парень с подключенным компьютером, а это всегда плохой знак. У меня было нехорошее предчувствие, прямо как у Хана Соло из «Звездных войн». Первые 30 минут все шло хорошо. По радиосвязи мне передали:
— Так, теперь надо переключаться заранее, никаких высоких оборотов.
Они видели, что двигатель перегревается.
— Хорошо, — ответил я, — буду максимально аккуратен.
И с этими словами поехал по обратной прямой через изгиб, который казался невероятно сложным в темноте, прошел его на скорости 350 км/ч, и тут двигатель издал неприятный звук. Такой звук, который никак не хочешь услышать от двигателя. Это был визг механизма, который так сильно страдает, что его почти жалко.
При этом задняя часть болида двигалась по неожиданной траектории, а крик двигателя все нарастал. Это был визг мотора, который пожирает сам себя, и практически в тот же момент, когда я смирился с мыслью, что это конец, он взорвался, и я остановился на внутренней стороне трассы — болид больше не мог ехать.
И на этом все. Нам оставалось всего полчаса. Каких-то 30 минут, и мы бы завершили «Ле-Ман», и, пусть даже мы оказались бы на последнем месте, это несравненно лучше, чем выбыть из соревнования.
Это было тяжко. Признаюсь, я сильно расстроился. Я выкарабкался из машины в подавленном настроении, стащил шлем с головы и привалился к заграждению. Неподалеку кучковались фанаты, которые подбадривали: «Очень жаль, Джей Би», — и все такое, что было очень приятно слышать (надеюсь, я продемонстрировал свою признательность, но если нет, тогда прошу прощения).
Как обычно бывает в таких ситуациях, больше всего было жаль команду. Механики не спали двое суток. Я-то спал, отдыхал, развлекался с теннисными мячиками, пока они трудились без продыху, поэтому я им по-настоящему сочувствовал. Эта команда впервые участвовала в «Ле-Мане», и цель была в том, чтобы добраться до финиша, но ни нам, ни второй машине это не удалось.
Все, чего я хотел, — это увидеть финишный флаг. Хотел увидеть лица ребят из команды, после того как мы завершим этот марафонский забег. Было обидно и за других пилотов, но больше все-таки за команду. Все пребывали в подавленном состоянии.
Я постоял какое-то время рядом с трассой, рассматривая пролетающие мимо машины — странное чувство. Болиды
Потом я забрался на пассажирское место мотоцикла, и стюард отвез меня в паддок, где меня ожидали командные соболезнования.