— Все просто. Считай, что мы с тобой пошли напролом. Я сдал тебя папаше, как и обещал. Он, конечно, был в гневе. Но я сообщил, что ты очень раскаиваешься и клянёшься лично уничтожить ошибку молодости, как скажут потом младшие эрухини в подобном случае. И я обещал, что проконтролирую процесс. Видишь, я даже никому не наврал. А папаня, все знают, какой сентименталист. Поорал, потопал ногами, погрозил проклятиями и развоплощениями, пустил слезу в честь твоей покорности его воле и вот… Он все равно животинку бы в обиду не дал, даже незаконную. Ну и кто тут гениален?
— А если бы я отказался убивать их? — укоризненно спросил мастер.
— То отправился бы со своими дорогими гномами в путешествие по Эа без права возвращения.
— Это подло. Это жестоко!
— Не спорю. Зато весело. И мы добились результата.
Но все же Аулэ сейчас был слишком впечатлён волшебным даром разума для дварфов, чтобы препираться и выяснять отношения. Он, почти позабыв о Мелькоре, принялся хлопотливо суетиться. Вместе с гномами придумывал где они теперь будут жить, чем заниматься, во что одеваться, чем греться и питаться. И ещё множество подобных устроительных бытовых вопросов. Невольно увлечённый этой милой картиной, Мелькор подумал:
«Кажется, я нашёл то, что искал. Вот он, покорный чёрной воле мастер — ключ к моему могуществу, мое искусное орудие, мое тёмное Пламя, что искал я по всему мирозданию, а оно всегда было рядом, под рукой. Как же Эру при свете своего ослепительного дня пропустил тебя? Почему ты, смелый и талантливый, не царствуешь на троне Таникветиль? Рука об руку со мною. Ну что же… исправим это недоразумение. Аулэ, ты станешь самым драгоценным сокровищем Тьмы».
— Я вообще-то все ещё здесь, так что отвлекись от своих игрушек.
— Да-да! Прости, Мелькор! — радостно, и вовсе не извиняясь, ответил Аулэ и повернулся к темному. Его фигурка горела огнём, на таком сейчас красивом и задорном лице играла ласковая и добрая улыбка. — Я помню своё обещание — что ты хочешь за помощь?
Мелькор холодно ухмыльнулся. Его лицо сияло, а в глазах бушевали снежные шторма. Он приподнял смоляную бровь в красивом изломе.
— Я уже назвал цену, ещё в кузне. — медленно и серьезно сказал Мелькор.
Аулэ вздрогнул, растеряв всю весёлую пылкость, и впился цепкими невероятными глазами в точеные черты темного духа, что были бы почти мягкими и чарующими, если бы не такое замкнутое и суровое выражение его лица.
— Моя цена все та же. Ты.
Очи Аулэ полыхнули так, как любил Мелькор. Огонь выплеснулся лучистыми струйками и разлился по щекам, осветив все его прекрасное лицо, заплясав золотыми бликами на прядках у висков. Он, наконец-то, оставив своих гномов, подскочил, грубовато схватил темного за рукав и потащил в соседнюю мастерскую. Прямо возле двери сгоряча произнес, будто боясь, что запал радостного восторга пройдёт, и он уже не сможет вымолвить и слова.
— Ну что же… я сам так сказал и от своих слов не отказываюсь. Быть посему.
Аулэ в подтверждение снял мантию с одного плеча, и вдруг тревожно замер, когда Мелькор его коснулся. Темный вала провёл пальцами по его сияющей бархатной коже скул, волосам, опустился на плечо, сбросив окончательно ткань одежд на пол.
— Какой прекрасный ты сейчас. Горячий, пламенный, земной. Не то что эти далёкие звёздные и облачные таниквитильские засранцы. — словам Мелькора совсем чуть-чуть не хватило нежности, чтобы они превратились в признание. — Не так быстро, милый. Сегодня я тебя пощажу.
Лицо Аулэ из юного и испуганного превратилось вновь в лик царственного и гордого владыки пламени. Он недобро и совсем неблагодарно сощурил яркие очи.
— Мое тело на разок тебя не устраивает… Ты хочешь мою душу. Этого никогда не будет. Так что забирай свой приз, и сейчас же, а иначе я буду считать, что ты простил мне должок.
Мелькор поднял с пола коричневую мантию и накинул небрежным жестом на плечи валы.
— Тебе не кажется, что слово «никогда» совсем не для наших уст, а, мастер? Я дождусь, когда ты сам в пылу и чаду прибежишь ко мне и будешь умолять меня овладеть тобой. И можешь сколько угодно строить эту глупую улыбочку — она само очарование. Но я предвижу, что ждать мне тебя совсем недолго.
Мелькор круто развернулся на пятках и покинул мастерскую, даже не отворив дверь — просочился сквозь неё облаком чёрного пепла.
Аулэ остался один в помещении. И в этот момент вместо пламенной радости и восторга за свой маленький народ его душу сковало другое чувство, будто откровение.
Caure. Страх.
