– Прости меня, – пробормотала она, снова начиная плакать. – Я так виновата. Все из-за меня. Что за жалкая жизнь! Даже ребенка нормально не смогла родить… всем мешаю. Создаю проблемы… почему я не умерла…
Настя застыла от неожиданности и несколько мгновений, не мигая, смотрела на Машу – та сидела перед ней сгорбившись, снова спрятав лицо в ладони, вздрагивая всем телом от сдерживаемых рыданий. Настю охватила паника и тревожное, незнакомое ей чувство беспомощности. Но она быстро взяла себя в руки. Завидев выходящую из кабинета заведующую отделением, она решительно направилась к ней и после недолгого разговора вернулась к Маше.
– Вставай, пойдем прогуляемся, – Настя заставила Машу подняться. – Иди, надень подходящую обувь и кофту захвати.
Маша посмотрела на нее так, будто не понимала, что она говорит.
– Господи! Ну и видок у тебя! – с деланным весельем воскликнула Настя. – Хорошо, что тетя Лида не смогла сегодня со мной прийти, она-то считает тебя рафинированной красоткой, бог ей судья, конечно.
– Уже вечер, нельзя выходить.
– Твой лечащий врач разрешила. Давай-давай, пройдемся, подышим. И правда здесь крышей можно поехать. Терпеть не могу больницы!
Они спустились на лифте и вышли в прохладный летний вечер. Большие, без занавесок, окна многоэтажной больницы светились белыми люминесцентными лампами, один вид которых вызывал у Насти чувство бесприютности и тоски. Чтобы не видеть их, она взяла Машу под руку и повела вдоль дорожки, обсаженной деревьями, в сторону от неказистого серого здания. Девушки брели медленно и молча. Небо у них над головами было темно-синее, а в тенистых аллеях стоял полумрак, время от времени оглашаемый пронзительными голосами вечерних птиц. Где-то в отдалении за чередой больничных построек и длинным желтым забором в неустанном движении шумел Литейный проспект.
Настя бездумно смотрела по сторонам, иногда прикрывала глаза и вдыхала свежий, напоенный зеленью, воздух. Маша поглядывала на нее украдкой. Настя была единственным человеком, с которым она могла говорить о том, что было у нее на сердце, но сейчас, как и на протяжении последних долгих месяцев, она не решалась это сделать. После их размолвки, случавшейся в этой больнице семь месяцев назад и закончившейся дома бурной сценой, они больше не разговаривали об отце Илюши. Сегодня Настя впервые упомянула о нем, и это всколыхнуло в Машиной груди тягостные чувства. Здесь, под широкими кронами деревьев, в покое и уединении опустевших аллей она вдруг ощутила острую потребность поговорить о нем, произнести вслух его имя, услышать от Насти слова, которые может сказать только друг.
Настя почувствовала ее настроение. Возможно от того, что она сама впервые за неделю, проведенную в безумной гонке, словно замедлила бег, или, возможно, на нее, как и на Машу, подействовала тишина больничного сквера, сделав более восприимчивой и чуткой, – Настя поняла, о чем молчит ее подруга. Больше всего на свете она ненавидела недомолвки, презирала трусливое малодушие людей, не способных открыто говорить о своих чувствах, эмоциях, желаниях. У нее самой не было привычки строить иллюзорные предположения, терзаться сомнениями или теряться в догадках – она всегда спрашивала и отвечала прямо. И по отношению к себе ожидала такой же четкости и прямоты. Но Маша никогда не говорила напрямую о том, что ее по-настоящему волновало. Облекать в слова самые сокровенные мысли, формулировать душевные переживания и смело выносить их на обсуждение, было для нее невыполнимой задачей. «Наверное, поэтому с ней и случилось именно то, что случилось», вдруг подумала Настя. Себя она не могла представить в ситуации, когда чувства возобладали бы над разумом. Полюбить настолько сильно, довериться, ни о чем не спрашивать, не думать о завтрашнем дне и в итоге оказаться в таком плачевном моральном и физическом состоянии, без поддержки, без веры, без надежды… С ней рядом брело странное, непостижимое создание, живущее в каком-то неведомом ей мире, загадочная душа, чье главное решение в жизни Настя не могла понять и принять, но которую можно было так легко и больно ранить неосторожными словами. Настя остановилась и обняла Машу. В горле стоял ком и первые мгновения она не могла говорить.
– Не плачь, – сказала Маша, гладя ее по голове. – Все будет хорошо.
Настя невесело засмеялась и разомкнула объятия.
– Прости меня, – опять заговорила Маша, увидев, как подруга с досадой смахивает непрошенные слезы. – Я перед тобой в неоплатном долгу.
– Я тебя сейчас поколочу, честное слово! – сказала Настя и взглянула на изящные золотые часики. – Нам разрешили погулять пятнадцать минут, они почти прошли. Возвращайся, да и мне пора. Я оставила с Илюшей Дениса, обещала всего на два часа. Бедный Денис, он в шоке. Надо его спасать.
– Я попрошу, чтобы меня прооперировали как можно раньше и на следующей неделе обязательно вернусь, – Маша поцеловала Настю в щеку и еще раз прошептала: – Все будет хорошо!
Больше не прибавив ни слова, она отвернулась и быстро зашагала к больнице.
