Когда их по «скорой» привезли в больницу, а в приемном покое оказалась очередь, Маша стала метаться по коридору, требуя немедленно позвать врача. Ее руки, державшие Илюшу, дрожали, искаженное тревогой лицо казалось совершенно безумным. К ней подошли, попытались успокоить, но она выкрикивала, что ее ребенок умирает и прижимала его к себе так сильно, что тот заходился в пронзительном вопле. Машу точно подхватил какой-то бурный поток. Разум отключился, отдаваясь во власть полнейшему хаосу. Она больше не осознавала своих слов и действий, только сквозь заливающие лицо слезы смутно угадывала устремленные на себя взгляды. Сердце ее сжималось от горя и ужаса, ей казалось, что все эти бездушные люди смотрят на нее с осуждением. В ее расстроенном воображении их лица вдруг превратились в белые маски со стертыми чертами, а выкрашенные зеленой красой стены больничного коридора – в стены глухой удушливой тюрьмы, из которой она не могла найти выхода.
Ее подхватили под руку, но она начала вырываться, еще крепче вцепившись в Илюшу.
– Боже, – сказал кто-то, – ты только посмотри! Чокнутая мамаша! Пьяная что ли?
От этих обидных слов Маша согнулась пополам и заревела в голос. Ее плаксивость изливалась прежде тихими слезами в подушку, но сейчас, в эту самую минуту, когда ее оскорбили и куда-то поволокли, схватив сильными руками, она разразилась громкими истеричными рыданиями. У нее отняли ребенка, и она стала кричать еще громче. Какие-то люди в белом мелькали перед ее затуманенным взором, но она не осознавала уже ничего, ничего не чувствовала, кроме черной смертельной пустоты внутри.
Неожиданно перед ней возник кто-то и ударил по лицу. Это была очень сильная и звонкая пощечина. Маша покачнулась и осела на стул. Рыдания прекратились. Тяжелое, сбившееся дыхание прерывалось теперь только нервными и протяжными всхлипами. Ей подали стакан воды и Маша с жадностью его выпила. Через несколько минут она овладела собой настолько, что смогла осознать где находится – уже не в людном коридоре, а в отдельном кабинете, где был стол, заваленный бумагами, белые шкафы с папками, рукомойник, над которым висели круглое зеркало и рулон с бумажными полотенцами. На подоконнике и тумбочке с выдвижными ящиками стояло несколько довольно чахлых комнатных растений. Подняв взгляд, Маша увидела перед собой дородную женщину, старше среднего возраста, в медицинском халате. У женщины были иссиня-черные волосы, тяжелый взгляд и хмурое лицо с крупными, характерными чертами, безошибочно выдававшими в ней уроженку Кавказа.
– Успокоилась? – спросила она, демонстрируя столь же характерный и очень подходящий ей низкий голос с гортанным выговором.
Маша молча кивнула. Женщина забрала у нее стакан, придвинула стул и села напротив.
Маша опустила взгляд. Она хотела еще что-то сказать, но на нее нашло душевное онемение и ужасная физическая слабость. Несколько минут тишину нарушали только затихающие всхлипы и мучительная икота, с которой Маша была не в силах справиться. Женщина поднялась и налила ей еще один стакан воды. Наконец Маша окончательно успокоилась и спросила, где Илюша.
– Его осматривает врач. Судя по документам со «скорой» у него подозрение на тубоотит, но ты его так сжимала, что могут быть и механические повреждения.
– Я ему навредила?! – Маша вскочила со стула. – Что с ним? Скажите ради бога!
Словно в ответ на ее отчаянный возглас резко отворилась дверь и на пороге появилась молоденькая медсестра, за спиной которой маячил санитар.
– Нана Биджоновна! – произнесла девушка и Маша поймала на себе ее гневный взгляд, успев также заметить на отворенной двери табличку, из которой поняла, что находится в кабинете заведующей отделением. – Если она опять за свое, Андрей все еще здесь, а я приготовила седативное.
– Не потребуется, – коротко ответила Нана Биджоновна.
Медсестра пару секунд помялась на пороге, но потом все-таки закрыла за собой дверь.
Маша снова опустилась на стул. Ей стало вдруг холодно, и она обхватила плечи руками в тщетной попытке согреться и унять нервную дрожь. Нана Биджоновна посмотрела на ее тонкие нервные пальцы, отметив отсутствие обручального кольца. Несколько минут она разглядывала Машу, как ученый в лаборатории мог бы разглядывать представший перед ним подопытный экземпляр.
– Простите, – пробормотала Маша, чувствуя на себе тяжелый взгляд. Черные глаза, казалось, буравили ее без всякого выражения, во всяком случае, в них не было ни теплоты, ни сострадания. Но и осуждения тоже не было.
Маша чувствовала необходимость что-то сказать, но слова не шли. Скоро опять открылась дверь, и вошел мужчина-врач с Илюшей на руках. Маша дернулась. Врач направился было к ней, но замешкался и взглянул на Нану Биджоновну.
– Можете отдать, – сказала та, – мамочка успокоилась.
