Мы отвечали на их приветствия. Я пожимал руки или склонялся в ответных поклонах, как здесь было принято. Миновав рынок, мы с Девом вышли на боковую улочку, уходившую на западную окраину города, где располагалась единственная здесь больница. Поблизости от неё находилась и школа. В ней по утрам шли занятия для детей, а ближе к вечеру там собирались их родители, а так же все желающие, чтобы послушать рассказы о Земле и поговорить «за жизнь» с землянами. Жаркие споры и дискуссии затягивались порой до поздней ночи, а то и до самого утра. Сейчас мы с Девом как раз проходили мимо школьного двора, где в тени развесистых деревьев, прямо на траве расселись малыши лет десяти, заворожено слушая своего учителя – женщину-землянку средних лет, вдохновенно объяснявшую что-то своим ученикам. Учительница держала в руках толстую раскрытую книгу и, когда мы поравнялись с ними, до меня донеслись обрывки фраз. Земная женщина рассказывала гивейским детям о добре и сострадании, о жизни без бед и вражды, о жизни, в которой каждый человек наполнен заботой о других, а вместе такие люди становятся дружной счастливой семьёй, бесстрашно устремляющейся к самым сказочным и недоступным целям.
Вдохновенные слова учительницы снова разбудили во мне острую печаль. Я опять отчётливо осознал, что отрезан от родины невообразимой бездной пространства. И впервые мне так невыносимо захотелось домой. Кажется, только теперь я до конца понял Юли: её частую грусть по дому, её мучительные сомнения и душевные терзания. Неожиданно для самого себя я почувствовал, как сильно устал – смертельно устал от всего: от борьбы, от постоянного напряжения всех сил, от этой планеты, даже от самой жизни! Наверное, эта тяжёлая усталость копилась во мне очень давно. Из-за этого иногда я чувствовал, что теряю уверенность в себе, что меня охватывает апатия и унылая тоска, но всякий раз мне удавалось собрать свою волю в кулак и отогнать прочь все плохие мысли. Но с каждым разом это давалось мне всё труднее и труднее.
- Что с тобой, Максим? - спросил Дев, внимательно наблюдавший за мной.
Я заметил, что мы остановились на ступенях лестницы, поднимавшейся к главному входу в больницу.
- Со мной?.. Да так, ничего особого. Просто устал... Эх, Дев! Разве не хочется тебе оказаться сейчас там, на Земле? Лечь где-нибудь посреди её лугов, глядя в солнечное небо. Так, чтобы душа твоя наполнилась безбрежной радостью… Знаешь, той радостью, что рождается от чувства свободы – свободы от страха, от всех тревог и переживаний: о куске хлеба, о завтрашнем дне, о судьбе своих детей… Разве ты не хочешь этого, как я?
Я с жадностью всматривался в лицо друга.
- Максим, Максим! - тяжело вздохнул он и сокрушённо покачал головой. - Ты же знаешь, что за нами никто не прилетит, не заберёт нас отсюда, пока что-то не изменится на этой планете. А значит, Земля от нас безмерно далека – гораздо дальше любой из планет или звёзд этой галактики! Трудовое Братство не станет совершать новых ошибок, пока мы не исправим здесь прежние.
- Но это не наши с тобой ошибки! - жарко возразил я. - Мы искупаем здесь чужие грехи, Дев! Скажи, разве это справедливо? Разве тебе не обидно за себя?
- Нет, - снова покачал головой Дев. - Это и наши ошибки тоже! Это и наши грехи тоже, Максим! Иначе нас с тобой здесь попросту не было бы сейчас. Разве не так?
Он положил руку на моё плечо, заглядывая мне в глаза.
- Мы с тобой защищаем здесь честь Земли, друг. Так то!
- Да, ты прав, - уныло согласился я. - И я знаю, что так оно и должно быть... Но от этого мне не становится легче, поверь!
На крыльцо больницы вышли две женщины, с грудными детьми на руках. Я задержал на них свой взгляд: обветренные смуглые лица; волосы в тугих пучках; на тонких шеях невзрачные дешёвые украшения; натруженные руки, привыкшие к тяжёлой работе, прижимают спящих младенцев к груди.
- Добрый день, Камал!
- Да, и вам добрый! - кивнул я, пытаясь улыбнуться в ответ на их приветствия.
Женщины спустились по лестнице, с интересом оглядываясь на нас с Девом, а затем направились вниз по улице, о чём-то оживлённо беседуя.
- Ладно, пойдём уже.
Я взял Дева под руку, направляясь к дверям больницы.
Внутри было светло и на удивление довольно прохладно. Красный солнечный свет, лившийся сквозь узкие высокие окна, превращал медицинскую утварь в музейную бронзу. Знакомые запахи больницы витали в воздухе, наполняя длинные коридоры, где сновали санитарки в серых медицинских одеждах и платках, покрывающих головы. Люди, нуждавшиеся в помощи, сидели тут же: кто-то на стульях, кто-то прямо на полу. На лицах у всех было одинаково тревожное ожидание. Только дети, не знавшие уныния, галдели, умудряясь даже больницу превратить в место для беззаботных игр.
Я остановил одну из санитарок, проходивших мимо нас, и спросил у неё, где сейчас главный врач. Худощавая смуглая девушка, явно из местных, застенчиво кивнула в дальний конец коридора и снова заспешила по своим делам.
