Я шла и вглядывалась в фотографии, а когда увидела лица бабушки и матери, остановилась как вкопанная, поражённая красотой памятника. Георгий писал, что поставил его через год, как полагается. Наша переписка с ним была скупой, без подробностей. Я часто думала о матери и об отце, ходила в церковь. Где бы я ни жила, поблизости всегда был храм. В Бабаеве их три, но мы с матерью ходили всегда в один, недалеко от нашего дома, обязательно по большим праздникам, вместе с тёткой Дарьей. Отец был похоронен в другом месте, в деревне, откуда был родом. Туда мы с матерью ездили несколько раз.
В изножье белой стелы сидел печальный ангел. Я провела ладонью по его прохладным мраморным крыльям. Фотографию я помнила, на ней мама совсем молодая. Кажется, она была сделана, когда мне исполнилось года три.
– Мамочка… – прошептала я и судорожно вздохнула. – Прости, что я долго не приезжала…
Внутри было прибрано. Вместо надгробной плиты – большой цветник с маргаритками и анютиными глазками. Я очень любила эти неприхотливые цветы. В нашем дворе они росли как сорняки, и в детстве я страшно переживала, когда приходило время косить траву. Пока мы жили вдвоём, трава в палисаднике и во дворе вырастала едва ли не до колен. Тётка Дарья беззлобно поругивала нас и предлагала запустить дядю Колю с косой. Но мама отказывалась, и мы с ней, пристыженные, выходили, вооружённые ручным секатором и серпом, который сохранился ещё со времён бабушкиной молодости. Я обстригала траву вокруг кустиков маргариток, мама в резиновых перчатках воевала с крапивой и лопухами. Ей нужно было держать руки в порядке, потому что она работала «с клиентами». После нашего весёлого сенокоса двор становился похож на плохо постриженную шевелюру: тут торчит, там торчит, смех, да и только!
Вместе с Георгием появились и новые порядки. Кроме дома он вычистил сарай, выкорчевал старую берёзу и посадил несколько голубых елей и туй позади дома. Трава теперь косилась вовремя, цветы просто не успевали проклюнуться. Зато на заднем дворе рядом с грядками появилась большая клумба.
– Это я попросила, – шепнула мне мать. – Ты же любишь цветы!
Я, конечно, любила, но сам факт того, что привычный устой рушился у меня на глазах, доставлял мне одни страдания.
Я села на резную скамейку и заметила в углу ограды пластиковую бутылку, до половины наполненную водой. Рядом с памятником стоял кувшин с подвядшими хризантемами. Я вытащила цветы, отметив, что на дне кувшина тоже ещё есть вода. Значит, или сам Георгий, или кто-то другой приходил сюда несколько дней назад. Я долила воды в кувшин и поставила свои гвоздики.
– У меня всё хорошо, мам, – тихо сказала я и снова вздохнула. – Ты не переживай за меня, ладно?
Глаза обожгло слезами. Вокруг было по-особенному тихо, как бывает только на кладбищах. Анютины глазки – разноцветные, крепкие, весёлые покачивались в такт лёгкому ветерку и, засмотревшись на них, я постепенно успокоилась.
– Я встретила одного человека. Он мне очень нравится. Так сильно, что… Мам, прости меня… – Я вытерла ладонью глаза и обхватила себя за плечи.
Мои мысли путались. Я столько всего хотела сказать, но слова давались с трудом.
На параллельной аллее, среди памятников, я заметила движение. Фигура в красном мелькнула и скрылась за чёрной гранитной стелой. Это была Лиля Розова. Мне показалось, что она следила за мной, но с чего бы ей это делать? И всё же я испытала неприятное чувство, потому что вспомнила об их разговоре с тёткой Дарьей на поминках.
Я задумалась. Стоило бы хорошенько расспросить Лилю о том, что тогда произошло и в чём она обвиняла мою мать. Я знала, что они не были близкими подругами, иначе бы наверняка ходили друг к другу в гости.
Пока не появился Георгий, у нас иногда собирались женские посиделки. На Восьмое марта и Рождество. Соседки с нашей улицы приносили свои пироги, но лучше тётки-Дарьиных не было ни у кого. Мама готовила «Мимозу». Потом пели песни. В основном грустные.
Когда появился Георгий, посиделки сошли на нет. Мама о них даже не вспоминала. У неё начались семейные заботы, которым она отдавалась со всем пылом любящей женщины.
Лилия Розова… У моей матери не было привычки обсуждать других людей. То есть она, конечно, делилась разными новостями вроде: «У Мальцевых вся семья ангиной болеет» или «Что-то зачастил дядька Коля за боярышником, пойду Дарье скажу», но всё это звучало с искренним беспокойством. Я хорошо помню, когда она впервые упомянула имя Лилии. Возможно, что-то было и до этого, но в моей памяти отложился именно этот момент.
– Бывают же такие женщины, – разглядывая себя в зеркало, сказала мать, – вроде ничего особенного, а все вокруг них вьются…
– Кто все? – Я смотрела на неё и улыбалась: моя мама была необыкновенной красавицей. У неё была такая белая тонкая кожа, что можно разглядеть каждую венку. И ресницы чёрные и пушистые, красить не надо. И маленькие ушки, нежные, как у куклы.
– Да так, – отмахнулась мать. – Сидит тут, уши развесила.
– Ну, мам, какие такие женщины?
– Женщины – цветы.
– Цветы? Типа маргариток или анютиных глазок? – усмехнулась я.
