– Мне было двенадцать. Мы с матерью вдвоём сначала жили. Она на фабрике швеёй работала. Мужчины у неё, конечно, были, но надолго не задерживались. А один остался. Дядя Толя…
Что-то в её словах заставило меня обернуться. И сразу стало понятно, что не зря она озвучила это имя. Совершенно обычное, надо сказать, такое же, как дядя Коля или дядя Гоша, как представила мне мать моего будущего отчима при первом знакомстве.
– Это он сделал?
– Погоди, не перебивай. – Казбич продолжала крутить сигаретную пачку в руках, так и не закурив. – Он её бил, однажды так ударил, что челюсть сломал. А когда она в больницу попала, я в подвале ночевала, чтобы домой не возвращаться. Мы в пятиэтажке жили, в последнем подъезде, в съёмной квартире. Подвал никогда не запирался. Туда, конечно, много народу шастало, но зато было тепло. А я мелкая, щуплая, втиснусь за каким-нибудь скарбом и сижу.
Я выключила газ под сковородкой и прижалась спиной к краю раковины, почувствовав болезненный спазм в солнечном сплетении.
– Ждала, когда свалит, потом портфель брала и в школу уходила. В тот год я во вторую смену училась, так что почти не пропускала. Уроки прямо там делала, по-быстрому. Сама понимаешь, в подвале особо не поучишь. Я вообще всё быстро научилась делать – есть, мыться, соображать. Друзей-подруг у меня не было. Ну, знаешь, таких, чтоб пожить или постираться. Да я и не искала никого. Хорошо, дворовые ребята в обиду не давали, знали, что у меня за жизнь была. Курить вот научили.
Я смотрела на её пальцы, нервно комкающие сигаретную пачку, и взволнованно ждала продолжения. – Мать вернулась, мне тоже пришлось, – она усмехнулась, – я за мать боялась. А она после больницы ни бе ни ме ни кукареку. Криворотая, а всё равно перед ним на цырлах ходила. Понимаешь, есть такие женщины, для которых мужик – счастье в окошке. А то, что он невменяемый и может ударить так, что камнем на пол валишься, это ничего… это он от любви…Он уголовник был, Толя этот, его все боялись. Участковый наш подъезд стороной обходил. Вечно под какой-то дурью находился, я его в адекватном состоянии и не видела ни разу. Однажды он ночью ко мне пришёл, так я в чём была, в том на улицу и выскочила. Как сейчас помню: новогодние каникулы, в окнах гирлянды светятся, блин! Хорошо, соседка пустила, с балкона меня увидела. Она тоже одинокая была, но вот как моя, себя не вела. Она потом и в соцслужбы позвонила, когда дядя Толя ей дверь поджёг и сына её избил. В общем…
Казбич повернулась ко мне. Лицо её заострилось, зрачки потемнели.
– С того случая недели две прошло. Однажды он ко мне в комнату ввалился. Вижу, угашенный уже, и водкой несёт. Мне бы мимо него проскользнуть, а он встал напротив, и никак мне его не обойти. Сначала какую-то байду нёс. Мол, плохо учусь, не слушаюсь его. А потом стал подходить всё ближе, ближе… Учить, говорит, буду… Мать в соседней комнате сидела, слышала всё. Она всегда всё слышала… Я визжала, царапалась… Он огромный, в наколках. Я ножницы увидела, портновские, схватила их. А он мне руку сломал. Одним ударом, представляешь? А потом этими ножницами…
Я зажала ладонями рот. Казбич приподняла край водолазки и показала бугристые шрамы на животе.
– Он меня, как свинью, колол и резал. Я потом думала, хорошо, что глаз не выколол, по косой прошло.
Не удержавшись, я кинулась к ней и обняла. У меня текли слёзы и болело внутри. То, с каким спокойствием она рассказывала о том, что с ней произошло, проникало в меня жалящими болезненными ударами. Я словно сама пережила насилие, но не могла даже представить, что чувствовала маленькая девочка Воля…
– Имя у тебя такое… – всхлипнула я, желая хоть как-то приободрить её, показать, что я на её стороне. – Прям…
– Когда я родилась, она меня Валентиной назвала. А когда я паспорт получала, решила, что буду Волей. Тётка в паспортном сначала возражать стала, что, мол, за имя такое! Откуда! Оттуда, говорю! Из сказки! – расхохоталась девушка.
– Из какой сказки? – Я шмыгнула носом и тоже рассмеялась.
– «Старик Хоттабыч». Пионера Вольку помнишь? Вот и я, только Валька. Одну букву всего лишь заменить.
– Надо же… А ведь верно! Обалдеть, как же я сразу не догадалась?
– Да нет, на самом деле сказочный Волька – это Владимир. Но Воля звучит! Звучит же?
– Звучит!
– Вот так-то. В общем, настояла я тогда и никогда потом об этом не пожалела. Какая из меня Валентина? – Казбич глянула на сковородку и облизнулась. – Готово?
Вытерев глаза, я кивнула и стала нарезать хлеб.
– А твоя мать, где она сейчас?
– Спилась. Меня в детский дом отправили, когда её материнских прав лишили.
– А этот?..
– Посадили. А на зоне, знаешь, таких как он, не жалуют. – Она криво усмехнулась.
– Получается, ты в полицию пошла, чтобы…
Казбич покачала головой:
